Прошлым вечером Илин удалось убедить Риатена в необходимости послать ее сегодня в лабиринт улочек и переулков нижних ярусов, чтобы убедиться: Хет намерен выполнять свою часть договора. Вчерашнее исчезновение криса очень встревожило Риатена. Илин тоже немного нервничала, но удивления не испытывала.

Никто из прочих Хранителей в семье не обладал нужными сведениями о крисах вообще, что превращало в данное время Илин в эксперта по этому вопросу. Она очень жалела, что у нее нет времени отыскать книгу по истории контактов Анклава с городами или хотя бы монографию, которая помогла бы ей понять значение изменения цвета глаз у крисов. Она по опыту общения знала, что посветление радужки до серого цвета означает гнев, потемнение — боль или неудовольствие, а быстрая смена зеленого, синего и коричневого цветов нечто противоположное, но было ли это общим правилом или следствием неустойчивого настроения Хета — оставалось ей неизвестно.

Покои Риатена располагались на верхнем этаже, у самой лестницы. На площадке Илин остановилась, глядя на дверь, которая вела в апартаменты Мастера. Если б ее спросили год назад, доверяет ли ей Риатен, она без всякого сомнения ответила бы утвердительно. Однако он все же до сих пор не сказал ей, откуда у него такая уверенность, что эти древности являются частями магической машины, способной помочь им отыскать потерянные секреты их собственной мощи. Илин коснулась новой боль-палки, висевшей у нее на поясе, испытывая какое-то внутреннее недовольство. Ведь эта палка доказывала, что некоторые древние волшебные машины и в самом деле опасны.

Она покачала головой, запрещая себе гадать о том, куда могут привести ее подобные мысли. Она и без того сильно испортила свои отношения с Риатеном, взяв у него без разрешения ту пластинку и увезя ее в Останец. «И после этого я осмеливаюсь критиковать его?» Смерть Джака и отчасти Езара была на ее совести. Она не заслуживала доверия.

Илин вошла в главную комнату, которая простиралась во всю длину этой части дома. Большие окна в наружной стене выходили в центральный двор, лежащий четырьмя этажами ниже, куда часто приглашали посетителей, которые, ожидая аудиенции, отдыхали в тени каменной веранды.

В нишах все еще горели лампы, бросая теплый свет на полки, заставленные книгами и астрономическими инструментами Риатена. Мастер-Хранитель сидел в мягком кресле у каменного низкого стола, инкрустированного черным янтарем и бирюзой и готовил чай для Кайтена Сеула, который выглядел совершенно свежим и отдохнувшим, будто не он подвергся нападению бандитов, а затем прошагал много миль вдоль торговой дороги, и все это за два последних дня.

При появлении Илин Риатен поднял глаза и приветливо улыбнулся. Илин улыбнулась в ответ и кивнула головой Сеулу, хотя не слишком хорошо чувствовала себя в его присутствии. Прошлым вечером он всю дорогу от доков до Первого яруса отчитывал ее за то, как она поставила себя с Хетом. Видно, Сеул считал ее просто доверчивой дурой. Она, разумеется, не сказала, что, пытаясь защититься, она воспользовалась своей Силой, но безрезультатно.

— Я сделал выговор Кайтену, — сказал Риатен, отставляя в сторону заварочный чайник из горного хрусталя с прожилками серебра и кладя в свою чашку несколько листиков мяты маленькой ложечкой. — И он заверил меня, что вина за твою экскурсию в Останец полностью лежит на нем и что это он подучил тебя одолжить мою реликвию и бежать в Пекло, подобно парочке безмозглых детишек.

Сеул нахмурился. Догадка Илин, что формулировка обвинений полностью принадлежала Риатену, а не молодому Хранителю, была совершенно верна. Трудно было сказать, каковы истинные чувства присутствующих. Атмосфера в комнате была напряженной, но с тех пор, как Констанс сошел с ума, все Хранители приобрели привычку защищать себя от чтения мыслей. А эти двое — Риатен и Сеул — особенно поднаторели в этом искусстве. Илин спокойно ответила:

— Нет, вина не полностью его.