.

- Ты чего? Разнюнился? - бросил Аджиев, вальяжно расположившись за столом, уставленным разной снедью. - Конечно, понимаю, бывшие дружки и прочая галиматья. Но ты ведь сам рассказывал, как загремел через полгода в зону из-за подставы? Не так? О ком жалеешь? Да таких лесных в Москве, что клопов... Другому бы не говорил, но ты меня спас. Я умею быть благодарным.

Он или смеялся, или угрожал, понять было нельзя: так странно блестели его черные бешеные глаза.

- Всех бы взяли тепленькими, - продолжал бахвалиться Артур Нерсесович, как будто больше не замечая стоящего на середине комнаты Федора. Да поторопились, не с того начали... Лесного брать надо было первым, козлы... Он попытался загнуть длинное ругательство, но запутался, запнулся и опрокинул стопку водки. - Садись, - кивнул Аджиев на стул напротив.

Федор сел на краешек, испытывая безотчетное чувство покорности перед этим хлипким с виду мужичонкой.

- Прими... - Аджиев налил стопку и ему. - Ночь веселая будет, надо расслабиться. Там еще двоих привезли... Мои шестерки запроданные. Один из ваших, перед тем как окочуриться, выдал, кто "стучал"...

Федор выпил, как автомат, и не почувствовал вкуса водки.

- Жалеешь? - лез в душу Артур Нерсесович, заглядывая через стол в лицо Артюхову. - Что-то уж больно ты жалостливый. Ну, прямо Достоевский... - Он хохотал теперь откровенно, размазывая по губам бутерброд с икрой, оскалив красную хищную пасть с неестественно ровными коронками вставных зубов. Поздно, Федя. От меня обратного хода туда, - показал он рукою в окно, - нет. Только туда... - Короткий палец Аджиева постучал по деревянной столешнице. - А говорил - "три ходки"...

Федор понимал, что объяснять ничего не надо, потому что не сможет он объяснить. Но Аджиев явно ждал объяснений или каких-то слов.

- Да все ништяк, - выклюнулась откуда-то фраза. - Я, Артур Нерсесович, не "жорик", но вот костоломом быть не могу... Короче, не моя это маза...

- Он у нас вольный стрелок, - хихикнул кто-то в углу. И тут только Федор увидел тихонько стоящего у окна Степана, улыбавшегося сладенькой гадкой улыбочкой.

Он ничего не соображал, когда молниеносно метнул в него хлебный нож, лежавший на краю стола.

Степан и мигнуть не успел, как острое, хорошо заточенное лезвие вошло ему в горло. Он нелепо всплеснул руками и осел, булькая кровью, залившей ему всю грудь.

Аджиев побелел, но головы не повернул туда, где валялся его верный сатрап.

- Готов? - тихо спросил он.

- Не знаю... - пожал плечами Федор. - Достал он меня.

Рука сама потянулась к рюмке. Он выпил, теперь уже запомнив навсегда, как преодолевать страх.

- Да ты артист, - уважительно сказал Аджиев и, поднявшись, громко позвал: - Эй, там, врача позовите, Анатолия сюда...

При этом он по-прежнему старался не оглядываться назад. В коридоре забегали.

Федор встал и, не дожидаясь развязки, пошел вон из комнаты.

Дом празднично светился огнями, как будто был полон гостей.

Стреляный, позабытый всеми, метнулся к бане, достал из потайного кармана брюк нужную отмычку: они у него имелись на все случаи жизни.

Дождь продолжал лить не переставая. Но громыхало теперь так, что треск стоял по всему лесу, грозно сжавшему в кольцо человеческое пристанище.

Пошуровав в замке, Федор ввалился в предбанник, затем отворил вторую дверь. Василий по-прежнему недвижимо лежал на скамье, только его опять привязали. По углам валялись еще два тела в каких-то мешках - лишь головы торчали лицом вниз. Это обстоятельство осложнило задуманное. Но он решился: осторожно приблизился к Ваське и начал пихать ему в рот одну за другой заначенные еще днем таблетки. Наверное, их было мало, но это оказалось все, что он сумел увести из аптечного шкафа буквально из-под носа Степана перед тем, как пойти на озеро. Голова хрипел и давился, но послушно глотал одну за другой крохотные шарики, точно ребенок, отдавшийся на волю заботливой матери.