Петр Петрович оказался невысоким пятидесятилетним мужчиной с костистым и крючковатым носом, роскошной седой шевелюрой и бархатными синими глазами. У него были маленькие изящные руки. На большом пальце левой руки Федор заметил серебряный перстень-печатку с медового цвета камнем.

- Отчим - известный московский коллекционер, - шепнула Светлана.

- Здесь и вправду, как в музее.

Федор перебегал глазами с картины на картину.

- Давайте я расскажу вам о моем собрании, - приветливо предложил хозяин. - Светочка пока соберет на стол. Все уже готово.

Збарский начал говорить о картинах и художниках, а потом повел его в кабинет, где висели иконы. Федор послушно следовал за ним, восхищаясь, и, раскрыв рот, слушал его рассказ. Петр Петрович умел увлекать слушателей, его хорошо поставленный низкий голос звучал завораживающе.

Тем временем пришел Митя, и скоро они все вместе уже сидели за столом. Сегодня, пожалуй, впервые Федор смотрел на братца без враждебности. Мирная обстановка за семейным обедом подействовала на него каким-то непонятным образом. Ему захотелось стать маленьким и чтобы взрослые ласкали и баловали его. Посещало ли его прежде подобное чувство? Он не знал. Потому что детство его было тяжелым и безрадостным, в многоквартирном бараке на окраине пыльного уральского городка. Там напивались, сквернословили и мало обращали внимания на детей. Лишь раз он помнит руку матери, гладящую его по голове.

Митя вел себя тихо, ловил каждое слово Петра Петровича и совсем не обращал внимания на Федора.

А хозяин главенствовал, сыпал остроумными шутками и подливал всем какого-то диковинного розового вина, пахнущего цветами и зноем далеких стран.

Петр Петрович явно выпил больше всех. Глаза его сияли, щеки разрумянились.

- В жалкое время мы живем. Серое время. А главное - будет еще хуже...

- Ну, почему, почему? - кипятился Митя. - Дали столько свободы: езди, куда хочешь, пиши, что думаешь...

- Дали... Вот именно "дали", - смеялся Петр Петрович. - А люди-то оказались к этому не готовы. Свободу нужно взрастить в себе. Блудят с фальшивыми бабами, второй от конца - Наполеон, кидаются на все, лишь бы было новым... Не важно, что дрянь, дешевка... Мы еще пройдем через катастрофу, через пекло, отведаем настоящие муки. Может, тогда и станем настоящими человеками?

- Муки? - подскочил Митя. - Но ведь революция, гражданская, убийство царя, репрессии - это разве не муки?

- Это - чистилище, мой мальчик. А сейчас - ад. Мы на его пороге... Рая мы не заслужили. Только через пекло мы снова станем людьми, а не стадом жирных свиней у корыта. Мы продали свое первородство и за что? За что продались с потрохами? За кучу завернутого в цветные упаковки хлама, склеенного соплями и жвачкой? Мудрости и достоинства мы не нажили. Только набиваем брюхо и кошелек. О, грядет Страшный Суд! Грядет! Мы продали душу маммоне... Биг-Мак - вот наш идол. Запад заразил нас духовным СПИДом...

- Вам легко говорить, вы не бедствуете. Среди роскоши можно думать и о душе... - съязвил Митя.

Света шикнула на него, но Петр Петрович, казалось, не заметил этого выпада.

- Но лично мне ничего не надо, - сказал он, успокаиваясь. - Я все завещаю музею. Света же знает, как скромно мы жили с ее матерью. Эти богатства я нажил каторжной работой. Все мои гонорары, все, что я получал, - вложено сюда, а еще многое - семейная ценность.

Митя побагровел и замолк, прикусив кончик губы. Лицо его при этом приобрело странно жесткое выражение.

- А вы, что думаете вы? - обратился Петр Петрович к Федору.

Федор заметил, как сжалась Света. Видно, она боялась, что он скажет какую-нибудь глупость.

- Да знаете, по-моему, в России надо все менять, даже выражение лиц. У нас сейчас ни хрена своего. Простой человек набил брюхо - и кем он стал? Просто простой, подавленное четвероногое. Одним бандитам - лафа. Когда кругом четвероногие, почему не порезвиться? Но и те и другие служат только баксу.