Я сел на его место и посмотрел сам. Лучше бы, конечно, взять большие зеркала, но и так было видно. Мы заметим всякого, кто подъедет к дому от дороги.

А если он будет ехать через поля, нам придется положиться на свой слух.

К одиннадцати Малкольму до смерти надоело сидеть здесь и ждать. В полдвенадцатого мы на время открыли дверь в конце коридора, выходившую прямо в сад, сходили в кустики по вопросу, возникшему из-за отсутствия водопровода. В двенадцать мы открыли бутылку шампанского и выпили из пластиковых стаканчиков. «Мерзость какая!» — проворчал Малкольм. В полпервого съели по бисквиту с паштетом.

Никто не приезжал. Стало холодать. Малкольм поглубже закутался в свое пальто и сказал, что это с самого начала была совершенно гадкая затея.

Я должен был пообещать ему, что мы не останемся здесь на всю ночь. Маловероятно, что кто-то решит, что ночью, в темноте, лучше, чем при дневном свете, искать маленький клочок бумаги, который может быть где угодно в огромной комнате. Поэтому я согласился, чтобы шофер забрал нас отсюда около шести вечера. Я бы, конечно, предпочел караулить всю ночь, но весь смысл был в том, чтобы Малкольм тоже был здесь. Если сегодня ничего не выйдет, придется вернуться завтра утром. Малкольм сказал:

— Тот человек, которого мы ждем… ты ведь знаешь, кто это?

— Да… думаю, что знаю.

— Насколько ты уверен, если в процентах?

— М-м-м… где-то процентов на девяносто пять.

— Этого недостаточно.

— Поэтому мы и здесь. Он сказал:

— Эдвин. Это ведь Эдвин, правда?

Я глянул на него искоса, на мгновение оторвавшись от зеркал. Малкольм хотел, чтобы это оказался Эдвин. Он бы смирился с тем, что это Эдвин. Эдвин сам мне это говорил — что Малкольм не удивился бы, если б Эдвин что-то против него замыслил. Я подумал, что Эдвин, наверное, вполне мог бы убить Мойру — в порыве злости он мог окунуть ее носом в дерьмо, потому что открытый ящик с компостом как раз попался ему на глаза. Не знаю, мог бы он решиться сбить Малкольма машиной и хватило бы у него воображения и выдержки, чтобы устроить все остальное.

Я ничего не сказал, и Малкольм начал говорить:

— Если Эдвин приедет… — Но проще было об этом пока не думать.

Стрелки часов ползли, как улитка. Время невыносимо растянулось. Было очень холодно. В половине третьего мы, чтобы хоть как-то согреться, съели пирог с заспиртованными вишнями и запили его кларетом.

— Ересь! — сказал Малкольм. — Нужно было с кларетом есть паштет, а пирог — с шампанским.

— Как на свадьбах? — спросил я.

— Черт бы тебя побрал! — выругался он.

Мне было совсем не смешно. Наша засада, похоже, оказалась бесполезной. Малкольм точно так же, как и я, прекрасно понимал, что сейчас мы можем убедиться в том, чего страстно не желали принимать. Он так не хотел, чтобы кто-то пришел… В глубине души я сам надеялся на это.

В полчетвертого он совсем потерял покой.

— Ты в самом деле собираешься проторчать здесь и завтра?

Я не отрывался от зеркал. Все по-прежнему.

— Надо будет взять с собой из «Ритца» обед.

— А в понедельник? В понедельник я сюда не поеду. — А когда мы только выезжали, он соглашался на три дня. Наверное, это действительно слишком долго.

— Мы можем в понедельник не сидеть до темноты, — сказал я.

— Ты ужасный упрямец!

Я все смотрел в зеркала. Ну, давай же! Приезжай!

— Джойси могла вообще забыть про эти звонки, — сказал Малкольм.

— Не могла.

— Эдвина могло не быть дома.

— В это я могу поверить.