Обер-штейнмейстер сорок первого инженерного батальона Манфред Кухер был образцовым офицером, которого часто ставили в пример. Всегда подтянутый, собранный, по-военному лаконичный, в бою он действовал расчетливо и с величайшим хладнокровием. Немаловажное достоинство, когда мир вокруг тебя, кажется, перемалывается в песок, а щебень оглушающее свистит подобно шрапнели. Манфред был талантливым и усердным штейнмейстером, многие говорили, что он далеко пойдет. Было в нем что-то такое, от чего людям в его обществе было неуютно. Но было и то, за что его ценили. Со своими товарищами Манфред Кухер всегда был честен и открыт.

С Клаусом они сдружились еще в марте пятнадцатого года, под Артуа. Гул от артиллерийских орудий стоял такой, словно сотни тысяч стальных демонов, захлебываясь от собственной ярости, грызли землю. Их взводу приказали подготовить траншеи на одном из направлений, где ожидался французский удар. Они сделали это. В несколько часов выкопали в земле глубокие щели, оборудовали блиндажи, бермы и брустверы. Они были специалистами в фортификационном деле, и они были людьми, которым подчиняются земля и камень. А потом оказалось, что французы уже рядом, и что свежеотрытые траншеи надо бросать, потому что заполнить их уже некому. Оставалось отступать, чтоб сохранить собственные головы.

Тяжелая, бесконечная ночь. Они ползли по-пластунски, используя свои силы, чтобы делать землю под собой мягкой и рыхлой. Иногда это помогало. Иногда нет. Несколько штейнмейстеров так и остались лежать в этой земле, раскинув руки и оскалив в посмертной гримасе лица. Французы крыли из пулеметов, земля вокруг прыскала крошечными злыми фонтанами, шипела, пенилась. Они казались себе крошечными муравьями, очутившимися в смертельно-опасной воронке муравьиного льва.

«У нас есть преимущество перед другими магильерами, - сказал в какой-то момент обер-штейнмейстер Манфред Кюхер, - В отличие от них, мы давно уже привыкли к земле…

Кажется, он сказал это как раз тогда, после отступления из-под Артуа. Клаус помнил, как они вместе ползли сквозь ночь, как от запаха чернозема и пороха жгло горло. Помнил и то, как в боку вдруг разорвался плотный белый комок боли, как изгибается в судороге собственное тело. И как Манфред тащит его, полубессознательного, куда-то в ночь, отплевываясь и ругаясь по-баварски…

- Что значит «больше не магильер»? – спокойно спросил Манфред, - Что ты хочешь этим сказать, Клаус? Не бывает бывших магильеров. Если у тебя есть дар, ты неволен им распоряжаться или от него отказываться.

- Уже отказался. Смотри, - Клаус указал на дом, - Вот и свидетельство. Нет, серьезно, так и есть. Конечно, я не смогу очистить вены от ядовитой магильерской крови, но я смогу запереть ее в себе. У меня это получается.

Манфред фыркнул.

- Посмотри на себя, дорогой Клаус. Ты настолько истощен, что не доживешь даже до того момента, когда плод твоей жизни будет закончен. Впрочем, наверняка ты скажешь что-то вроде того, что лучше умереть человеком, чем жить магильером…. Это будет в достаточной мере пафосно, чтоб отвечать моменту.

- Не зубоскаль, пожалуйста. Если ты решил меня в чем-то переубедить, это пустая трата времени. Я уже сказал свое слово.

- Я этого слова еще не слышал, - заметил Манфред, - Но уверен, что надолго оно не затянется. Ты никогда не был силен в ораторском искусстве. Итак – почему? К чему это показное юродство? В чем смысл этих наигранных жестов? Король в изгнании? Добровольный отшельник?

- Мне стало отвратительно все магильерское, - ответил Клаус. Рядом с Манфредом, облаченный в висящую лохмотьями старую форму, он чувствовал себя дряхлой развалиной, - Я понял, что такое магильеры. Магильеры – это смерть. Разные обличья, но суть…

- Искусство.

- Это искусство рано или поздно встанет на известные нам с тобой рельсы, Манфред.