Англичанин ловко вытащил штык из раны, и Менно ощутил мелкую частую вибрацию земляной пыли под ногами, какую обычно вызывает течь из проржавевшей трубы. Капли срывались с руки англичанина и падали на пол и, хоть света было недостаточно даже чтоб их разглядеть, Менно знал, что эти капли – темно-красного, винного, цвета. А еще он знал, что спустя секунду сам всхлипнет, прижимая руки к распоротому животу и оседая на внезапно ставших ватными ногах.

По счастью, секунды этой у англичанина не оказалось. Кто-то из саперов почти вслепую ткнул его узким пистолетным стволом под подбородок и спустил курок. Раздался хлопок, как от выскочившей пробки, и голова англичанина подпрыгнула, мышцы шеи мгновенно обмякли, тело стало безвольным и покладистым, выронило штык и мягко осело на чужих руках.

- Ублюдок ты, штейнмейстер, - прошипел сапёр, позволяя телу англичанина скатиться и замереть на полу, - «Томми» пожалел, значит? Такая она, значит, магильерская жалость?

Упершись спиной в стену и прижимая руки к животу, беззвучно корчился Кунце. Взгляд его прыгал из стороны в сторону, как пятно электрического света скачет по каменным сводам на бегу. И взгляд этот медленно затухал.

Лейтенант Цильберг спустился в туннель через несколько минут. Штаны его были перепачканы землей, видно, что спешил, пробираясь узкими проходами. Он был в ярости. В состоянии той ледяной и белой ярости, от которой человек делается похож на управляемую рывками марионетку, а слова клокочут во рту между скрипящими зубами. Страх мгновенно обнял Менно своими колючими лапами, едва лишь только в перекрестье лучей появилась долговязая фигура лейтенанта.

- Сколько? – только и спросил Цильберг.

- Трое, господин лейтенант, - ответил кто-то покорно, - Менцелю киркой голову раскроили, сразу отошел. Эбнер четыре дырки из револьвера заработал. И Кунце… Вот он, извольте взглянуть.

Кунце лежал на груде из солдатских кителей, голова его была запрокинута, а взгляд сделался медленным, тягучим и темным. Люди, глядящие на мир таким взглядом, никогда не возвращаются из лазарета. Они уже увидели нечто такое, что навсегда вычеркнуло их из списка живущих, узнали какую-то важную тайну о сущем мире, которая, укладываясь в их сознание, навсегда завладевает им.

Взгляд человека, который уже увидел вечную тьму. И который больше не увидит ничего.

Кунце был одним из старейших сапёров во взводе. Он помнил и Мессины, и «Голландскую ферму», и Сен-Элой. Заслуженно считался лучшим проходчиком, не единожды выбирался из-под завалов, иногда по нескольку суток сидел в каменном мешке без света и воды, на его счету было не меньше дюжины множество удачных подрывов. И теперь Кунце умирал.

Лейтенанту Цильбергу хватило одного взгляда, чтобы понять это. Люди, проведшие много времени под землей, умеют быстро схватывать суть вещей. Лишь взглянув на крепь, определять ее прочность или оценивать глубину штрека по выходам пород и минералов.

- Проклятый штейнмейстер, - бросил кто-то беззлобно, - Застыл как столб, вместо того, чтоб в «томми» пулю всадить, вот Кунце из-за него и нанизался на английскую булавку. Магильерское племя, вечно от них одни беды.

Менно захотелось сделаться камешком, маленьким и непримечательным осколком известняка, лежащим в тени. Но белый от ярости взгляд лейтенанта Цильберга нашел его мгновенно и безошибочно.

- Хупер!

- Тут, господин лейтенант!

Легкие, казалось, были набиты колючей каменной пылью, как заброшенная каменоломня. Не только говорить, и дышать было непросто…

- Это правда? Вы не выстрелили?

- Виноват, господин лейтенант.

- Что?

Менно почувствовал себя так, словно это ему самому в живот вошло ледяное лезвие английского штыка. Вопрос лейтенанта резанул самой настоящей сталью, рывком спутав кровоточащие внутренности.