- Они не станут сразу начинать работу, - сказал лейтенант Цильберг уверенно, - Сперва они должны убедиться, что не будет новых обвалов. Шоллингер – старый шахтер, он знает правила. Он немного выждет и примется за работу.

Когда лейтенант говорил, Менно не мог понять, обращается ли он к нему, господину штейнмейстеру, или общается сам с собой. Лейтенант чувствовал себя скверно, как раздавленная котом крыса, по какой-то прихоти оставленная в живых. Большую часть времени он проводил в бессознательном состоянии, а когда приходил в себя, глаза у него были безразличные, под прозрачной корочкой,  как слюдяные. Менно осторожно прикрыл лейтенанта рваным кителем Коберта.

Темноты делалось все больше. Единственный фонарик Менно не выпускал из рук, сжимая даже в краткие моменты сна, и старался включать пореже. Лучше было бы вообще его не включать, экономя заряд, но тут уж он сам не выдерживал. Если света долго не было, темнота начинала говорить с ним все громче и громче. Поначалу это был шепот сродни вечному шороху земли, но он делался все настойчивее, все явственнее, до тех пор, пока Менно не начинало казаться, будто темнота ледяным языком пытается проникнуть через уши в его голову. Темнота давно знала его. Он только думал, что темноту прогоняют фонари и газовые лампы, что ей нет хода в казармы и посты прослушки. На самом деле она всегда держалась поблизости. Она и была здесь всегда. Даже тогда, когда в мире не было ничего, кроме самой темноты.

- Послушай теперь, штейнмейстер, - слабо говорил лейтенант со своего места, - Они уже должны быть близко.

Менно слушал.

- Ничего нет, господин лейтенант.

Он не сказал Цильбергу, что в первые часы после обвала он ощутил неподалеку слабое движение почвы. Это был кто-то из «крыс» сапёрной роты, и лежал он в каких-нибудь дюжине метров от них. Менно ощущал быстрые прерывистые удары чужого сердца. Судя по всему, человека вжало в землю, но у него остался крошечный воздушный карман. И теперь он медленно и мучительно умирал, заживо похороненный в темноте, с переломанными ребрами, задыхающийся. Менно чувствовал все, что чувствовала земля. Как силится расшириться грудная клетка, как хрипят легкие, пытаясь втянуть в себя хотя бы крошечную порцию отравленного углекислотой воздуха, как дрожат голосовые связки, не способные породить крик. Менно даже не знал, кто это. Возможно, это был унтер Шранк. Или кто-то еще. Сейчас это уже не имело значения. Его мучения длились долго, впрочем, у Менно не было часов, а часы лейтенанта оказались разбиты тем же камнем, что превратил в месиво из костей его ноги. Потом человек затих. Менно чувствовал, как земля вокруг него содрогается все меньше и меньше, делается спокойней. В какой-то миг она совсем успокоилась, ее больше не тревожила посторонняя вибрация.

- Слушай, штейнмейстер! – приказывал лейтенант, вновь приходя в себя. Держался он отчаянно, но было видно, что боль выедает его изнутри. Глаза запали, кожа сделалась тонкой, полупрозрачной, как оберточная бумага.

- Ничего нет, господин лейтенант.

- Шоллингер осторожен, - размышлял Цильберг вслух, - Конечно, он не станет сразу копать. Он ведь не хочет потерять оставшийся взвод. Он немного выждет, потом заведёт щупы… Ты чувствуешь щупы, штейнмейстер?

- Никак нет, господин лейтенант.

- Дурак! – лейтенант часто моргал и дрожащей рукой пытался стереть с лица конденсированную влагу, тысячи крошечных капель, - Слушай, слушай…

Менно слушал.

*   *   *

Теперь темнота говорила с ним постоянно. Ее уже нельзя было заставить замолчать.