Это факт. Те, кто пытался найти иллюзиониста, натыкались на немое упорство механика, который, ни на минуту не отвлекаясь от очередного прожектора, молча указывал пальцем, отправляя их к заведующему техническим персоналом, засевшему в непроходимых джунглях кабелей… В конце концов все упирались в непробиваемый корсаж пресс-секретарши, завяленной в атмосфере полной секретности и замурованной в своем английском костюме, не допускавшем и намека на возможность каких бы то ни было вольностей. «Нет, господина Барнабу увидеть нельзя, да, вы можете оставить свой список вопросов, нет, программа господина Барнабу, к сожалению, и так слишком насыщенна, чтобы он смог принять ваше приглашение…»

Произнося это, глазами пресс-секретарша все время искала кого-то, ибо, хотя господин Барнабу не хотел, чтобы его видели, не желал фотографироваться и наотрез отказывался от всяких приглашений, сам он надеялся, непременно, встретить одну особу, одну-единственную, ради которой он пересек Ла-Манш, выбрал этот отвратительный квартал, этот занюханный кинотеатр, и это при том, что уже в течение нескольких лет Министерство культуры, мэрия Парижа и даже уполномоченные президента любезно предлагали ему стереть что-нибудь историческое, растворить что-нибудь монументальное: сделать брешь в фасаде Лувра, к примеру, или испарить башню Сен-Жак; но нет, он выбрал Бельвиль и эту «Зебру», боги всемогущие, можно ли так губить свою карьеру! И все из-за женщины, которая явно…

– Мадам Коррансон? Жюли Коррансон?

– Да, это я.

У пресс-секретарши даже дыхание перехватило. Она должна была догадаться, что речь шла не о какой-то там женщине…

– Господин Барнабу хотел бы с вами встретиться. У меня для вас сообщение.

Пресс-секретарша протянула Жюли небольшой плеер, помогла надеть наушники и растворилась в толпе.

Жюли улыбнулась, хотя ей было совсем не весело.

– Ох уж этот Барнабе с его тайнами, – прошептала она.

И Барнабе заговорил прямо ей в уши:

– Жду завтра утром, Жюльетта, ровно в восемь.

«Ох уж эта его пунктуальность…», – подумала Жюли.

Затем последовал адрес: парижский офис старого Иова, на Елисейских Полях.

– Никому не сообщать, Жюльетта, я на тебя рассчитываю.

И еще одно предупреждение:

– Приходи одна, иначе встреча не состоится. Голос не изменился.

Сам он – тоже.

«Он меня уже утомляет», – подумала Жюли, которой только этого утомления сейчас и недоставало.

19

В то время, когда Шестьсу Белый Снег доверял свои последние слова ее автоответчику, Жервеза находилась совсем в другом месте. Она всю жизнь будет упрекать себя за это, понимая вместе с тем, что ей не в чем себя упрекнуть. Но culpa была ее фирменным знаком, как сказал бы Тянь, ее отец.

– Это не твоя вина, Жервеза.

Из всех ласковых слов, которыми Тянь убаюкивал ее в детстве, именно эта фраза вспоминалась ей чаще всего:

– Не твоя вина, Жервеза.

– А чья же тогда?

Инспектор Ван Тянь так никогда и не смог ответить на этот вопрос. Он и сам всю свою жизнь честного полицейского провел в поисках ответа.

– Чья же вина, Тяньчик?

– Хороший полицейский не судит, Жервеза, он ищет того, кто это сделал. Судить – это дело судьи.

– А зачем же тогда полицейский ищет?

– Чтобы ограничить бойню. В принципе.

Стараясь ограничить бойню, инспектор Ван Тянь сам поплатился головой.

Того, кто похищал ее девиц.

И убивал их.

Того, кто крал ее курочек и резал их живьем.

«Ее курочки». Еще одно из словечек Тяня.

– Носишься со своими курочками, совсем забросила старого папочку.