Мондин в замешательстве захлопала ресницами и внезапно встретила взгляд Жервезы, которая как раз сделала шаг в сторону. Мондин ответила:

– Просто, я мечтала об этом, доктор. Засыпая, я только подумала, а проснулась уже с этим.

– Да нет же, моя девочка, так только рак появляется!

Пару-тройку особо нервных в белых халатах передернуло.

Это вмешалась Жервеза, выставив на всеобщее обозрение свой жетон полицейского.

– Профессор Бертольд? Инспектор Ван Тянь. Я веду расследование по этому делу. Значит, вы говорите, что над плечом Мондин специалист постарался…

– Специалист? Еще какой, мадам! Золотых дел мастер! Пальцы ювелира! Знаете, это мог бы быть я, да-да! Только я не убиваю, я воскрешаю. Другая специализация.

Жервеза охотно бы ответила на это улыбкой, но тут вдруг откуда ни возьмись появилась медсестра и, встав на цыпочки, завладела ухом профессора Бертольда.

– Аборт? Какой еще аборт? – заорал Бертольд.

Но медсестра настаивала, вцепившись в руку хирурга.

– Скажите Марти, чтобы катился ко всем чертям! Этот дурак еще будет мне указывать, когда и что делать!

Медсестра опять забралась в ухо хирургу.

– Ну ладно, сейчас иду, – сдался он. – Ох уж эти Малоссены! Не люди, а ходячая неприятность, честное слово.

Жервеза едва уловила имя Малоссенов, но Бертольд уже схватил ее руку, чтобы чмокнуть в запястье, как прусский солдафон.

– Сожалею, инспектриса, только что говорил о воскрешении, и вот надо бежать делать аборт.

И, уходя, наказал белым халатам:

– Что стоите, дел других нет? Аборт – не для посторонних, хватит меня и пациентки.

После ухода профессора всех как ветром сдуло. В наступившей тишине Жервеза ясно расслышала шепот Мондин:

– Он душка, правда?

Жервеза поняла, что вопрос стоял не только в определении.

– Я его заполучу, – продолжала Мондин.

Жервеза присела на край постели. Мондин продолжала смотреть на дверь.

– Точно тебе говорю, Жервеза, быть мне профессоршей, как только встану на ноги.

Жервеза слушала. Мондин взяла ее за руку.

– Такие, как он, они ведь в любом деле встречаются. Они с детства такие, и больше уже не меняются. Жизненные силы бьют в них через край, вот и все. Но когда они выплеснут все, что накипело, становятся смирными, как ягнята. Пусть они орут слишком громко, зато выкладывают все начистоту, без задней мысли. В них нет глубины души, но нет и коварства. И они могут плакать над картиной, мне это нравится. Тех транзитных, что были у меня раньше, я всех их построила. И они щедро выражали свою признательность. Но в то время я тоже ни с кем надолго не задерживалась. А он, теперь он здесь, и я никуда не уйду. Быть посему.

Жервеза слушала.

– Я с ним пойду куда угодно: отель, алтарь, мне все равно. Я не ты, Жервеза, для меня нет большой разницы, особенно когда путаешься в орфографии. Поэтому-то меня и попросили из школы: они там не терпят путаницы. Я говорю тебе это, Жервеза, потому что ты – это ты, я приберу к рукам моего крикуна и никуда уже не отпущу. И если тебе доставит удовольствие, чтобы твой приятель сверху благословил наш союз, как вы обычно говорите, Он благословит. И ты будешь свидетельницей этого благословения.

Она говорила, обращаясь к двери, оставшейся открытой. Она сжимала до хруста руку Жервезы.

– Я покончу с прошлым, Жервеза, и начну все заново, с белого платья, с настоящего начала.

Я возьму себе Бертольда и не взгляну уже больше на других.