- Так уж и все равно?

- Без разницы. Когда шрапнель в голову попадает, тут внутренность вся наружу вылазит, будь хоть четырнадцатый, хоть даже и пятнадцатый. Или что же, в раю тоже будут по частям сортировать? Вроде как двести четырнадцатому полку в одном месте квартировать надо?

Дирку захотелось рассмеяться этому безумному ответу, до того нелепо тот прозвучал, но он сдержал себя.

- Да ты, приятель, философ. Что там у тебя в банке такое?

Солдат больше не смотрел на него. Вероятно, он окончательно решил, что Дирк не представляет для него интереса.

- Жук, - сказал он.

- Какой еще жук?

- Мелкий, вроде вши. По весне вылез, наверно.

- И что ты с ним делаешь?

- В огонь сую. Его припекает, и он лапками сучить начинает, бегать… А как из банки выберешься… Бегает как полоумный. Точно пуалю на адской сковородке, - странный солдат тихо засмеялся, и смех его прозвучал хрипло – как сердитый треск жука в жестяной банке.

- Так что же ты его мучаешь?

- Место здесь, видать, такое, что всем мучаться положено. Мы свое мучаемся, по человеческой доле, он, стало быть, по своей, жучиной… Нас подпалит, мы ножками дрыгаем. Особенно когда французы гаубицы заведут, как третьего дня. Всякому отмучаться должно. Человек ли, жук… Нет в этом никакой разницы, вот что я скажу.

Дирк вздохнул. От этого парня, пожалуй, ничего не добьешься. Но должен же здесь быть хоть один нормальный человек?

Он огляделся, выискивая признаки жизни в мире, состоящем из всех известных оттенков черного цвета.

Жизнь была здесь, но она спешила спрятаться под землю, где царила относительная безопасность. Траншеи начинались метрах в ста от того места, где стоял Дирк. Отсюда они выглядели причудливым темным узором ломаных линий, больше напоминавшим систему марсианских каналов, чем что-либо, сотворенное человеческими руками. В длину они тянулись насколько хватало глаз, уходили пунктиром в горизонт. Должно быть, какой-нибудь великан вооружился огромным плугом и потащил его за собой, оставляя после себя глубокие шрамы в земле.

На поверхность пробивались лишь незначительные признаки жизни, сама она закопалась на многие метры вниз. Жизнь в этих краях была настороженна и боязлива. И на то были причины.

Дирк попытался представить, сколько времени и сил заняло возведение этих позиций, и решил, что не меньше нескольких месяцев. Перед ним простирался настоящий город, заглубившийся в землю, обширнейший лабиринт, состоящий из бесконечного количества траншей, крытых переходов, лазов, ответвлений, блиндажей, укрытий и складов. И пусть на поверхности оставалось лишь немногое, самая вершина айсберга, об истинном размере оборонительных позиций можно было судить по мокнущим в грязи маскировочным сеткам, изредка торчащим антеннам и прочим признакам, различимым лишь вблизи.

Этот город был населен и, хотя его обитателей сложно было рассмотреть, Дирк мог разглядеть шевеление в траншеях. С расстояния это шевеление казалось бессмысленным, как движения муравьев, снующих по муравейнику. Виднелись выцветшие под солнцем кителя, мокрые плащи, потертые металлические каски, мутный табачный дымок, чьи-то лица, кажущиеся мелкими белесыми пятнышками, обращенные в его сторону.

Совершенно ничего необычного. Дирк разглядел ровные квадраты пулеметных гнезд, увитые колючей проволокой, ходы сообщения, поросшие бурьяном бруствера, к которым лопата не прикасалась как минимум несколько недель.

Кое-где выглядывали тонкие печные трубы, похожие на направленные в зенит противовоздушные орудия. Еще доносились звуки – тот особенный шелест, в котором невозможно различить что-то отдельное, который образован большим количеством находящихся вместе людей. Над одной из траншей блеснули линзы бинокля.