Можно вам прочесть? Когда устанете, остановите, я сам не остановлюсь, я никогда не остановлюсь…

И вот над унынием цоссенского ландшафта:

Пробегает листки, как клавиши.

— И еще это! — В его руке листки, как стайка белых, готовых сорваться, крыльев.

И, точно удивившись внезапно проступившей тишине:

— А какая тихая дочь. Ничего не говорит. (Зажмурившись:) Приятно! Вы знаете, я ведь боюсь детей. (Глядя из всех глаз и этим их безмерно расширяя:) Я бе — зум — но их боюсь. О, с детства!

С Пречистенского бульвара. С каждой елки, с каждого дня рождения. (Шепотом, как жалуются на могущественного врага:) Они у меня все ломали, их приход был нашествие… (Вскипая:) Ангелы? Я и сейчас еще слышу треск страницы: листает такой ангел любимую книгу и перервет вкось— точно рваная рана… И не скажите — нечаянно, редко — нечаянно, всегда — нарочно, все нарочно, назло, искоса, исподлобья — скажу или нет. О, они, как звери, не выносят чужого и чуют слабого. Все дело только — не показать страха, не дрогнуть… Больной волк ведь, когда заболеет, наступает на больную лапу… Знает, что разорвут. О, как я их боюсь! А вы — не боитесь?

— Своих — нет.

— А у меня своих — нет. И, наверное, уже не будет. Может быть — жаль? Может быть, лучше было бы, если бы — были? Я иногда жалею. Может быть, я как‑то… прочнее был бы на земле?..

Аля, давно уже хмуро и многозначительно на меня поглядывавшая:

— Ма — ама!

Я, с самонасильственной простотой:

— Борис Николаевич, где у вас здесь, а то девочке нужно.

— Конечно, девочке нужно. Девочке нужно, нужно, нужно.

Убедившись, что другого ответа не будет, настойчивее:

— Ей в одно местечко нужно.

— А — ах! Этого у нас нет. Местечка у нас нет, но место есть, сколько угодно — все место, которое вы видите из окна. На лоне природы, везде, везде, везде! Это называется — Запад (шипя, как змея:) цивилизация.

— Но кто же вас здесь… поселил? (Сказав это, понимаю, что он здесь именно на поселении.)

— Друзья. Не знаю. Уложили. Привезли. Очевидно— так нужно. Очевидно, это кому‑то нужно. — И, уже как узаконенный припев: — Девочке нужно, нужно, нужно.

— Аля, как тебе не стыдно! Прямо перед окном!

— Во — первых, вы слишком долго с ним разговаривали, во- вторых, он все равно ничего не видит.

— Как не видит? Ты думаешь, он слепой?

— Не слепой, а сумасшедший. Очень тихий, очень вежливый, но настоящий сумасшедший. Разве вы не видите, что он все время глядит на невидимого врага?

Чтобы кончить о «девочке, которой нужно» и Белом. Несколько дней спустя приехал из Праги ее отец и ужаснулся ее страсти к пиву.

— Бездонная бочка какая‑то! В восемь лег! Нет, этому нужно положить конец. Сегодня я ей дам столько пива, сколько она захочет — чтобы навсегда отучить.

И вот, после которой‑то кружки, Аля, внезапно:

— А теперь я иду спать, а то я уже чувствую, что скоро начну говорить такие глупости, как Андрей Белый.

— Конечно, Пушкин писал своего «Годунова» в бане, — говорит Белый, обозревая со мной из окна свои цоссенские просторы.