И Хелен Бентли и Ханна улыбались. Ингер Юханна опять села к столу.

— Вот видите. — Она тоже улыбнулась. — Вы узнаёте себя. Такие уж мы есть. Все. В большей или меньшей степени. И мне кажется, Хелен, вы подумали об этой тайне, потому что она самое слабое ваше место. Но письмо целилось не туда. А во что-то другое. Возможно, в другую тайну. Или в другого ребенка.

— В другого ребенка, — недоуменно повторила президент.

— Да. Вы уверяете, что никто, абсолютно никто, не мог знать о… об этом событии, случившемся давным-давно. Даже ваш муж, как вы говорите. А в таком случае, пожалуй, логично… — Ингер Юханна наклонилась над столом. — Ханна, ты много лет работала следователем. Разве не логично предположить, что, если что-то совершенно невозможно… то… то оно действительно невозможно! И надо искать другое объяснение.

— Аборт, — сказала Хелен Бентли.

Тихий ангел пролетел по комнате, все надолго умолкли. Хелен Бентли невидящим взглядом смотрела в пространство. Рот приоткрылся, на переносице залегла глубокая складка. Но в лице ее не было ни испуга, ни стыда, ни даже обиды.

Она сосредоточенно размышляла.

— Вы делали аборт, — наконец проговорила Ингер Юханна, очень медленно, нарушив затянувшееся чуть ли не на несколько минут молчание. — И это осталось тайной. Насколько я видела. А я смотрю очень внимательно, очень дотошно, это чистая правда.

Тут раздался громкий звонок. Кто-то звонил в дверь.

— Что будем делать? — шепотом спросила Ингер Юханна.

Хелен Бентли оцепенела.

— Погоди, — сказала Ханна. — Марри откроет. Все будет хорошо.

Три женщины затаили дыхание, отчасти от напряжения, отчасти в попытке услышать разговор Марри с тем, кто звонил у двери. Но слов они различить не смогли.

Прошло полминуты. Дверь захлопнулась. А немного погодя Марри появилась на пороге, на бедре у нее сидела Рагнхильд.

— Кто это был? — спросила Ханна.

— Сосед, — буркнула Марри, взяв с рабочего стола стакан воды.

— И что же он сказал?

— Сообщил, что наш подвал открыт. Черт. Забыла я вчера вечером снова туда сходить. Господи, я же не могла тащить сюда эту даму да еще и думать про то, что надо запереть подвал.

— И что ты ему сказала?

— Спасибо сказала. Так ведь он еще талдычил про поломанную дверь, допытывался, не знаю ли я, что там стряслось, ну я и сказала ему, чтоб не лез не в свое дело. Вот.

Она поставила стакан и ушла.

— What, — нервно спросила Хелен Бентли, — what was all that about?[58]

— Ерунда, — ответила Ханна, махнув рукой. — Насчет открытой двери в подвале. Забудьте.

— Значит, другая тайна была, — сказала Ингер Юханна.

— Я никогда не считала это тайной, — спокойно проговорила Хелен Бентли, прямо-таки озадаченная таким поворотом. — Для меня это просто факт, к которому никто другой касательства не имеет. Ведь это случилось так давно. Летом семьдесят первого. Мне было двадцать один, студентка. Задолго до того, как я встретила Кристофера. Он, разумеется, знает об этом. Так что это вовсе… не тайна. Не такая, чтобы…

— Но аборт… — Ингер Юханна провела пальцами по столу и повторила: — Аборт! Разве это не испортило бы вашу избирательную кампанию, если бы стало достоянием гласности? Да и сейчас могло бы обернуться серьезной проблемой? Ведь в США тема аборта, мягко говоря, предмет вечных и болезненных раздоров, и…

— Нет-нет, вряд ли, — твердо сказала Хелен Бентли.