— Для меня это было удовольствие, Том. Подлинное удовольствие.

Теплые нотки в его голосе удивили Тома, Абдалла словно бы говорил с любимым сыном.

— Для меня тоже, — пробормотал он и схватил чайный стакан, чтобы как-то занять руки.

Оба опять замолчали. Огромную жаркую тишину во дворце нарушал лишь отдаленный собачий лай. Вода в бассейне как зеркало; закатный бриз, совсем недавно навевавший приятную прохладу, угомонился. Во всяком случае, здесь, за высокими старинными стенами, окружавшими сад.

В 1978-м, с благодарностью приняв щедрое предложение Абдаллы, Том О'Рейли не испытывал больших сомнений. А с легкими угрызениями совести, если можно их так назвать, покончил довольно быстро. Глупо изводить себя вопросами, на которые не знаешь ответа. Ему полностью финансировали учебу — в обмен на сущие пустяки. Стипендия не только покрывала само обучение, но и обеспечивала вполне безбедную жизнь. Можно было бросить подработку и сосредоточиться на учебе. Необходимость тратить по четыре часа в день на тренировки теперь отпала, он засел за книги и окончил курс с хорошими оценками, полезными стенфордскими связями и твердым желанием добиться успеха, какое свойственно именно тем, кто побывал на краю пропасти.

Впрочем, с годами у него возникли сомнения.

Не слишком сильные. Однако же в тридцать лет Том попытался подробнее разузнать о фонде, который предоставил бедному и не очень одаренному студенту возможность закончить один из самых престижных университетов мира. Поначалу-то его заботила только кругленькая сумма, поступавшая на его счет каждое лето и каждое Рождество; отправителем ее числилась некая организация под названием «Стьюдент ачивмент фаундейшн».

На самом деле такого фонда не существовало.

Том встревожился, провел ночь-другую без сна. Но быстро успокоился, решив, что фонд, вероятно, попросту распущен. Ничего удивительного, если вдуматься. И незачем тратить драгоценное время на дальнейшие разыскания.

Том О'Рейли был человек неглупый. Когда Абдалла ар-Рахман начал контактировать с ним в Европе, он, конечно, понял, что это могут истолковать превратно. Окружающие. Те, кто представления не имел, что они вообще-то добрые друзья. Однокашники. Те, кто не знал, что они ведут совершенно невинные разговоры.

— Жизнь оправдала твои надежды? — спокойно, почти бесстрастно спросил Абдалла.

— Да.

Том получил все. Женился и был верным мужем, хотя соблазнов вокруг хватало. Еще студентом он поклялся, что ни в коем случае не пойдет по стопам своего папаши. У них с женой родились четверо детей, и имущественное положение вполне позволило ему поселиться с семьей в роскошной двенадцатикомнатной вилле, расположенной в одном из лучших предместий Чикаго. Работал он упорно и много, однако поднялся достаточно высоко, чтобы не вкалывать по выходным и по праздникам. Окружающие уважали его. В спокойные минуты — к примеру, когда дети были еще маленькие и, перед тем как лечь спать, он заходил приласкать их — он чувствовал себя прямо-таки воплощенной американской мечтой. И испытывал удовлетворение.

— Да, — повторил он, кашлянув. — Я очень-очень благодарен.

— Благодари самого себя. Я только помог тебе, когда система повернулась к тебе спиной. Все прочее — твоя собственная заслуга, Том. Молодец!

— Спасибо. Но я все равно… очень благодарен. Спасибо.

Слова Абдаллы разбудили тревогу. Система.

Том не любил это слово. Особенно в том смысле, в каком употребил его Абдалла; в подобном контексте система, пожалуй…

Абдалла не такой, как они. Он понимает нас. Он действует внутри нашей системы, нашей экономики, и никогда, ни единого разу, я не слышал от него высказываний, намекающих, что он такой, как они. Наоборот.