- Анастасия Васильевна, - говорю, - нельзя же самогонку варить. Это по закону запрещено. Судья не виновата, она избрала для вас самое малое наказание.

- Да я это... я не жалуюсь. - Она быстренько утерла кулаком слезы и с ожиданием уставилась на Мотина. - Виктор Семеныч, как же мы теперь?

- Ладно... Деньги не плати без моего ведома. Разберемся. А дров тебе привезем.

- Где дочь ваша живет? - спрашиваю я старуху.

- Вон, напротив, - указала она в окошко на большой дом, стоявший крайним, но с другого порядка. - Да ведь она уж полгода с постели не встает. Убилась она.

- Как убилась? - спросил я Мотина.

- Сено возили на ферму. Она и упала с возу. А земля была мерзлой. Теперь болеет. На пенсии.

Мы поехали к заведующей овцефермой; и здесь на дворе и около не было десятилетнего запаса дров. Осиновые хлысты, за которые она и попала под суд, валялись тут же, возле дома. К нам подошла хозяйка, Мелехина Мария Максимовна.

- Что ж вы их не распилите? - спрашиваю ее. - Они скорее подсохнут. Не то и гореть не будут.

- Мы их купили для починки забора да повети... - Она виновато улыбнулась, как бы оправдывая перед Мотиным своего брата, который выглядывал в притвор из сеней. - А дров мы еще и не запасали.

- Откуда хлысты привезли? - спрашиваю.

- Да, наверно, с мертвой деляны, - ответила Мелехина.

- Это что за мертвая деляна?

- А вон там, с краю леса. Срезали ее года два назад, да и бросили гнить. Она будто в дело не годится. Вот с нее и таскают.

- Съездим! Поглядеть надо, - сказал я.

- Давайте! - Мотин сел за руль.

Но Мелехина задержала его:

- Виктор Семенович, когда же колодец нам сделают? Ведь совсем завалился. Мы ж на Петас за водой ходим.

- Ты же знаешь, у нас ни одного колодезного мастера нет.

- А как же быть?

- Ищите мастера! А мы оплатим работу.

До лесу было метров шестьсот - семьсот. За березовой опушкой облесья мы увидели ту мертвую деляну: срезанные деревья лежали вповалку, накрывая друг друга, на огромном пространстве; лист давно уж облетел и черным прелым месивом густо покрывал землю; оголенные сучья торчали во все стороны, и некоторые, освобожденные от гниющей коры, белели, как кости. А отдельные осины еще зеленели; лежа на боку, подпитывались остатками соков недорезанной коры и луба, соединяющими дерево с пнем.

- Это что за мамаево побоище? - спросил я.

- Тонкомерный лес... Что покрупнее - взяли, а остальное бросили. Вот отсюда и таскают ухари-трактористы хлысты и торгуют ими. И зараза отсюда идет, на здоровый лес перекидывается.

- Что же вы молчите? За такие вещи наказывать надо.

- Деляна-то леспромхозовская. Он нашему району не подчиняется. Мы для него - что китайцы, обитатели другого государства... - Помолчал и с тоскливым безразличием, вроде самому себе, признался: - Совестно и за старух, которых судили, и за эту вот гниющую свалку. В своем же лесу не можем порядка навести. Эх!.. - и заковыристо выругался.

- Виктор Семенович, - говорю ему, - привезли бы дров тем же старухам и совесть, свою не терзали бы.

Только губы покривил и как-то отрывисто хмыкнул:

- Знаю, знаю, во всем я виноват... И что старух судили, и что коров некому доить, и что землю пахать некому... Поехали домой!

Ехали всю дорогу молча: у въезда в Веряево остановились возле новостройки. Десять парней-студентов во главе с девицей-десятником закладывали кирпичную контору: клали неумело, задевали кельмой суховатый жесткий раствор из ящика, ляпали отдельными кучками, придавливая их кирпичом. Швы получались неровными и с пустотами. Я по старой своей прорабской привычке подозвал десятника и сказал ей, что в такой жаркий день силикатный кирпич надо смачивать, и наброс делать ровный, постелью, тогда он схватится - и стена будет крепкой. А такую кладку через полгода корова рогом зацепит и развалит.