|
Дом был наполнен звуками, близкими и далекими, обыденными и буйными, наполнен голосами, шагами и шорохами, гудением электроприборов, журчанием воды, и все эти звуки странным образом слоились, обосабливались друг от друга, так что она совершенно отчетливо могла слышать и музыку, и чью-то ругань, и шелест листвы на улице, и невесомый звон раскалившихся в лампах спиралей, и тишину окружавшей ее комнаты. Эша сделала несколько шагов и пошатнулась, шаря взглядом вокруг себя. Ей начало казаться, что стены комнаты плывут мимо, словно она оказалась внутри карусели. Дом издевался над ней - да-да, издевался, ухмылялся складками штор, ехидно подмигивал дверными ручками, гримасничал лепниной и узорами обоев, язвительно поглядывал из каждой вещи - из множества поглощенных им вещей, которые были так пугающе безмолвны. Это неправильно, нелепо, не должно быть такого! Каждая вещь имеет право быть сама по себе. Вещи создавали для людей. Их не создавали для дома. И люди, пришедшие вместе с вещами, тоже не предназначены для этого дома. Он тоже вещь, в конце концов! Чего он хочет?! Все вещи-собеседники, которые она встречала в последнее время, чего-то хотели, к чему-то стремились. Мебель любила шалости, камни любили договоры, холодильники и стиральные машинки сходили с ума от ревности, часы хотели сами распоряжаться чьим-то временем... А что может хотеть дом?
И хотят ли все еще чего-то вещи, которых он лишил голоса и чувств? Карусель стен замедлила свой ход, потом и вовсе остановилась. Вероятней всего, никакой карусели и вовсе не было, как не было и посетившего Эшу на мгновение странного ощущения, которое нельзя было передать словами. Это были не звук и не мысль, это было нечто непонятное, настойчивое, не лишенное осязания - словно сотни крошечных кулачков, безуспешно колотящих в упругую стену, и она, Шталь, стоит с другой ее стороны, прижав к ней ладони, и чувствует каждый удар каждого кулачка... Но мгновение исчезло, едва-едва продлившись, и все - только комната, наполненная безмолвными вещами. Нет, уж лучше и вправду была б она каким-то герпетологом, чем Говорящей! Пожав плечами, Шталь решительно проследовала к левой двери и распахнула ее. Ну и зря. За время, проведенное в доме-лабиринте, можно было б уже сообразить, что двери здесь лучше не распахивать, а приоткрывать тихонько. Потому что дом-лабиринт битком набит не только депрессивными, но и очень злыми гражданами. - О! - обрадованно-зло провозгласила возникшая в проеме пьяная и небритая мужская физиономия, уже знакомая Эше по мизансцене возле номера Яны. Чуть позади нее колыхались и другие физиономии, также пьяные и злые, и их было удручающе много. - Глядите - та баба!.. - из проема взметнулись две здоровенные волосатые руки. - А ну-ка... Продолжения Эша ждать не стала и, резво скакнув назад, одновременно швырнула бутылкой в центр физиономии. Бутылка, красиво крутанувшись, впечаталась донышком предводителю орды в нос, из-под донышка несильно плеснуло красным, и физиономия, ойкнув и став очень удивленной, закинулась назад. Эша развернулась и ринулась в правую дверь, едва не снеся ее с петель. Дверь она сразу же захлопнула и задвинула замок, с тревогой слыша приближающийся к ней громкий топот и злые вопли. Ничего, бегут-то они сюда, только наверняка, открыв дверь, окажутся в какой-нибудь другой комнате. Разве не так тут все устроено? Как выяснилось, нет. Эша только и успела увидеть, что стоит на долгожданной лестничной площадке, только лестница, естественно, вновь совершенно незнакомая, ведет не абсолютно вверх, а абсолютно вниз. Лестница была крутой и такой длинной, словно соединяла одним пролетом не менее пяти этажей разом, она убегала куда-то в неизвестность, в полумрак, ее широкие полированные перила светлого дерева мягко поблескивали, и у самого их начала на небольшом уступе примостился горшок с диффенбахией. |
