Но уже через час она не была так уверена в себе. Не то чтобы он пытался что-то предпринять — причина была в другом. Адам даже не коснулся ее. Но его медленный, скользящий, ласкающий взгляд произвел на нее большее воздействие, чем откровенное объятие любого другого мужчины.

Они ужинали за кофейным столиком в гостиной. Адам приготовил простую еду: яичница с жареными грибами, сыр и фрукты. И опять его отношение к ней изменилось. Теперь он относился к ней как к своему лучшему другу.

Селина вызвалась приготовить кофе в качестве своего вклада в совместный ужин. Облокотившись на кухне на стол из нержавеющей стали, она ждала, когда кофе будет готов, и раздумывала, почему она чувствует себя сейчас совершенно свободно и спокойно, и одновременно как-то неестественно и неловко.

Когда она несла обратно поднос с кофе, ответ у нее уже был готов. Адам обращался с ней как с платонической подругой, разговаривал как с человеком, имеющим свое мнение и хорошо работающую голову. Селина говорила открыто, спокойно, обнаруживая, что их объединяют общие взгляды в политике, музыке, литературе. Они даже поддерживают одну и ту же благотворительную организацию. Она вдруг поняла, что в сущности ей нравится этот человек!

Испытывать к нему симпатию, уважать его взгляды не входило в ее планы. Никак нет! Так как же ей теперь быть? Селина твердо решила, что будет сознательно напоминать себе о том, какой же он на самом деле мерзавец.

Мерзавец разлил оставшееся вино в бокалы, проворно встал, чтобы взять у нее поднос, налил кофе и поставил перед ней чашку, и опять выбил у нее почву из-под ног своим вопросом:

— Так чем же тебя так расстроила Ванесса?

Селине потребовалось несколько секунд, чтобы, наблюдая за движениями его сильных рук, помешивавших сахар в чашке, вспомнить, что она зачем-то упомянула о своей ссоре с Ванессой, которая усугубила ее без того плохое настроение.

— А как ты думаешь? — ответила она вопросом на вопрос, лукаво улыбаясь и изящно пожимая плечами под тонким, облегающим тело атласным халатом.

Адам в свою очередь тоже иронично улыбнулся.

— Она, видимо, не в восторге от нашей женитьбы?

— Точно! — Ее томные золотистые глаза улыбнулись ему, и она почувствовала тепло, которое шло из прозрачной глубины его глаз. И весь мир сжался до размеров одной этой комнаты, их двоих в приятных волнах душевной близости.

Селина встрепенулась и стала чутко прислушиваться к тому, что он говорил ей, так спокойно и неторопливо, как будто ничто уже не могло нарушить это драгоценное состояние их тихой гармонии.

— Этого следовало ожидать, не расстраивайся. Она потом отойдет. — Он устроился поудобнее в кресле, скрестив длинные ноги и прикрыв глаза своими длинными густыми ресницами. — Ее всегда возмущало мое существование, она безумно ревновала при мысли, что у нас с отцом могут быть какие-то отношения помимо чеков на мое содержание, которые он регулярно высылал. Именно поэтому наши встречи, к сожалению, всегда приходилось держать в секрете.

— И ты не возражал? — не подумав, спросила Селина. Конечно, ему не было все равно, и сейчас не все равно, потому что, если бы его это не волновало, у него не возникла бы эта дикая идея насчет шантажа.

Адам покачал головой и медленно улыбнулся, почти убедив ее в том, что она ошибалась, когда настаивала на том, что его гложет жажда мести.

— Нет. Я вырос без комплексов. — И задумчиво добавил:

— Не совсем так. Когда мне было лет девять или десять, меня стало возмущать, что отец приходил только иногда, играл со мной, разговаривал, а потом исчезал на многие недели. В этот период я стал доставлять немало неприятностей. — Адам медленно и сердечно улыбнулся, сощурив глаза, а Селина вдруг почувствовала к нему нежность.