У каждого из них к поясу оказалась примотана длинная тряпица, смоченная чем-то горючим. Солдаты подпалили тряпицы, и те начали тлеть, источая струйки белого вонючего дыма. После этого солдату оставалось только достать из ранца гранату, поджечь от тряпицы фитиль и метнуть снаряд подальше за наши импровизированные укрытия. Гранат у наступавших оказалось в достатке, и меж телегами тут и там начали вспухать дымные клубы разрывов — метательные снаряды оказались начинены железными пулями, которые, разлетаясь, наносили живой силе значительный урон.

Наблюдать эту картину далее и бездействовать я счет неразумным, и, сложив подзорную трубу, подбросил в костер побольше заранее собранных листьев лопуха. Огонь почти притух, зато в небо повалил густой хвост жирного белого дыма. В тот же миг справа и слева из подлеска прямой наводкой ударили пушки: картечь выкосила до трети нападавших, а оставшиеся в живых, не ожидавшие такой внезапной атаки с флангов, бросились наутек.

Однако праздновать победу было рано. Я снова приник к подзорной трубе: судя по поднимающимся в небо облакам пыли, на нас неслась вражеская конница в попытке перескочить уже изрядно потрепанные заграждения и углубиться в линию нашей обороны. Не теряя времени, я подбросил в огонь еловый лапник, отчего дым сделался желтоватым.

Волна кавалерии втянулась в луговину, словно вода в узкую воронку, но в тот же миг лошади первых рядов всадников, сходу налетев на натянутый над землей канат, покатились кубарем, ломая ноги. Это вызвало эффект лавины: задние ряды, не успев сбросить скорость, споткнулись о своих менее удачливых товарищей, усиливая создавшуюся свалку. Им встретила нестройная трескотня ружей укрывшихся за телегами мятежников, а спустя мгновение из леса снова вдарили пушки. Лихая кавалерийская атака сорвалась: оставив на поле боя тела своих товарищей, всадники развернулись и поскакали прочь.

Мне с огромным трудом удалось уговорить опьяненную столь сокрушительной победой Мару остановить войско, вознамерившееся брать Геррод приступом прямо сейчас. К вечеру того же дня мы продвинулись вперед намного дальше тех позиций, которые мятежники оставили вчера, оказавшись на подступах к столице. Нужно было передохнуть, подсчитать потери, перевязать раненых и подготовится к следующей, уже решающей битве. Повстанцы встали лагерем в перелеске, откуда в подзорную трубу уже видны были окраины Геррода, я настоял на том, чтобы на каждой ведущей из города дороге и тропе выставили дозор. Сами мы в сопровождении Аквилии решили заночевать в небольшом поместье с названием «Да Бант», что обнаружилось в стороне от проезжего тракта.

При ближайшем рассмотрении поместье оказалось бедным и сильно запущенным. Усадьба давно не ремонтировалась, ее облупленные стены встретили нас разросшимся вьюном, а старая черепичная крыша почернела от времени и покрылась мохом. Дорожки некогда ухоженного парка превратились в звериные тропы, а газоны, за которыми никто не ухаживал вот уже много лет, заросли травами выше человеческого и орочьего роста. Внутри пахло плесенью и сыростью, повсюду лежала пыль и царило запустение. Аквилия поморщила носик, но смиренно приняла этот удар судьбы, удалившись в сопровождении Кастора в одну из предоставленных ей комнат. Впрочем, и хозяин усадьбы, назвавшийся бароном Фанком да Бантом, оказался подстать своему поместью: неопрятный и сутулый человек средних лет, крайне недовольный тем, что в его владение вторглась вооруженная толпа и принялась тут распоряжаться. Больше всего барона, судя по всему, раздражало присутствие нашей троицы.

— Эти животные тоже собираются жить в моем доме? — кивнув на нас, обратился он к Аквилии, в которой безошибочно определил главную.

— Попредержи язык, любезный, — осадила его Отра, определенно пребывавшая в дурном расположении духа.

— Я не к тебе обращаюсь, — грубо огрызнулся барон да Бант. — Раскроешь свой поганый рот, когда благородные люди позволят тебе это сделать.