— Но ведь был убит оружейных дел мастер и похищен пергамент. Или вы думаете, что это тоже часть его плана? А где же тогда находится оригинал? Вы действительно ничего об этом не знаете?

— На этот вопрос я уже ответил. У нас с вами положение совершенно ясное, только вот есть ли выход из него?

Эпарх еще несколько раз прошелся взад и вперед по камере.

— Я бы мог сослаться на несоблюдение формальностей, так как допрос должен происходить в присутствии писаря. Но поскольку я разрешил ему уйти, то не могу ссылаться на нарушение процедуры, которое сам же и спровоцировал. Вероятно, это неприемлемый путь.

— Вы не приказывали писарю уйти, а лишь посоветовали. Не понимаю только, почему вы не предупредили его, чтобы об этом совете, который спас ему жизнь, он никому не говорил.

Эпарх улыбнулся горько, но снисходительно.

— Вы наивный человек, если думаете, будто подобной просьбой можно заставить кого-то молчать.

Нимий Никет с тревогой смотрел на эпарха.

— Должен же быть выход. Вы человек умный и опытный, с богатым воображением. Теперь у нас с вами одна судьба, и я полностью полагаюсь на вас.

— Вы хотите сказать, что общее несчастье, столкнувшее нас, как врагов, превратило нас в союзников?

— Судите сами.

— Конечно, я мог бы предложить иной выход вместо начертанной вами перспективы нашего союза. Если бы я мог, например, сообщить, что нашел вас повесившимся на оконной решетке, и вернуть куропалату нераспечатанный конверт, дело, разумеется, было бы закрыто. Но я думаю, что вы не согласитесь принести себя в жертву ради спасения моей жизни.

— Теперь моя жизнь и гроша ломаного не стоит. Но моя честь не позволяет мне покончить с собой, так как мое самоубийство наверняка расценили бы как признание вины.

— Или как жест отчаяния и протеста в ответ на несправедливое обвинение.

— Так вы всерьез предлагаете мне покончить с собой?

— Я просто болтаю что попало, как вы, наверное, уже заметили, говорю первое, что в голову придет. Ищу в потемках выход, которого, может быть, и нет.

Нимий Никет чувствовал полный разброд в мыслях, какой-то странный зуд прямо посредине лба, там, где образовались две глубокие складки, и жужжание, которое он никак не мог облечь в слова. Он был человеком действия, всю свою жизнь провел среди грубых солдат, и теперь его ясный и трезвый ум противился изощренной идее самоубийства, только что предложенной эпархом, и, по правде сказать, не лишенной смысла. Он заставил себя собраться с мыслями.

— А если бы писарь, — сказал заключенный, с трудом подбирая слова, — отказался вскрыть запечатанный пергамент? Выглядит вполне убедительно и правдоподобно, что писарь предпочел смертному приговору за чтение секретной формулы обвинение в отказе выполнить приказ.

— Итак, вы предлагаете мне солгать. Согласитесь, довольно-таки необычная ситуация: обвиняемый предлагает судье солгать, на пользу ему, обвиняемому.

— И на пользу судье токе.

— Конечно. Но я не могу позволить себе нарушить закон. И мой разум должен противиться подобным искушениям.

Нимий Никет пристально смотрел на него.

— И он противится?

— Нет.

Устало, медленно, как будто все его сомнения передались рукам, эпарх положил так и не распечатанный конверт обратно в сумку. Потом сунул сумку под мышку, кивнул заключенному на прощание, но задержался на пороге камеры.

— Вы, конечно, понимаете, что это не решение нашей общей проблемы, а всего лишь отсрочка?

Заключенный опустил глаза, понимая, что эпарх прав и что очень скоро все начнется сначала.

16

Эпарх передал в руки куропалата Льва нераспечатанный пергамент.