— Смотрите, — наконец сказала она, и голос был чуть хрипловат от наполнявшего его глубокого неведомого чувства. — Смотрите, — показала она на море. — Вон там, на горизонте корабль.

Сидящий глубоко в воде лайнер, еле различимый на фоне темнеющего неба, мелькнул на светящейся линии горизонта и исчез из поля зрения.

— Куда он уходит?

— Куда? Наверное, в Сидней. А, может, в Мельбурн. А то и в Англию…

— Я не о том. Я хочу сказать, куда он исчез? С детства так и не могла этого понять.

— Что не могла понять? — Голос ее звучал хрипловато, и было в нем что-то соблазнительное. Он снова насторожился и следил внимательно за малейшим изменением ее интонации.

— Я вот о чем. Если земля круглая, как нас учили, то откуда эта прямая линия — там, где край?

— Даже не знаю. — Он много чего не знал, когда бывал с ней.

Он ничего не знает, думала она. Даже не знает, что я сижу и думаю о…

— Я тоже не знала, — растягивала она слова, будто говорила в полусне. — Долгие годы не знала. А потом наконец поняла.

Он думал о Галилее, Гершеле, Эйнштейне, о всех великих астрономах прошлого — но Алли Калдер… ее жажда знания, ее борьба за свободу самовыражения по своей силе и важности не уступала им. Однако с таким вот телом — как можно ее воспринимать серьезно? Тело… он попытался взять себя в руки и продолжать разговор.

— Как тебе это удалось, Алли?

Она возвращалась к своей теме, подогреваемая его интересом.

— Однажды ночью я удрала из дома — отец убил бы меня, если б узнал. Я пошла на пляж и стала смотреть, как луна всходила над морем. Я наблюдала всю ночь напролет — не спала, иначе все бы испортила — и вот наутро из-за горизонта появилось солнце. Тогда я поверила.

— Поверила. — Он видел маленькую розовую ладошку, покоящуюся на бедре рядом. Внезапно неистовое острейшее желание схватить ее, поднести к губам и покусывать каждый пальчик пронзило его. Он не посмел шевельнуться, чтобы не нарушить очарование момента.

— Да, поверила. И тогда все приобрело смысл, понимаете? Картинки в книжках с этими сферами, планетами и прочее — и все приобрело смысл, на самом деле, впервые. Видно было, что земля, наша земля — одна из них, и мы не представляем ничего особенного — и какая она необъятная — и в то же время такая маленькая… И потому мы все можем делать что хотим и когда хотим, — голос ее опять изменился. — Мы здесь ненадолго. А нас окружает бесконечность. И я хочу получить от жизни свое, хочу жить и радоваться, прежде, чем умру!

— Радоваться? — настороженным подозрительным голосом спросил он. — Что ты понимаешь под словом „радоваться“?

Ей хотелось закричать, ударить его, оскорбить, чтобы он, наконец, заметил ее. Да почему ты никак не проснешься? — звенело у нее в голове. Почему же ты не видишь, что творится у тебя под носом? Почему же ты не можешь прикоснуться ко мне, обнять меня, поцеловать, почему ты не можешь…

— Что за разговор, — произнес он все тем же наставническим тоном. — Что у нас за разговор! Неужели ни о чем поинтереснее мы не можем поговорить!

Она разрывалась между злостью и послушанием.

— Вы же знаете, что я ни с кем так не разговариваю, как с вами! Я так вообще никогда в жизни не разговаривала! Но вы правы! Что за разговор!

Сердце его наполнила нежность; он улыбнулся.

— Никаких запретных тем, Алли?

У нее вырвался вздох — глубокий-глубокий.

— В вашем мире их слишком много, Роберт.