— В тот день, когда ты возвращался после Трафальгарской битвы, я думала, что мое юное сердце разорвется от счастья, как только на пристани ты мне улыбнулся, — призналась Катриона. — Мне было всего шестнадцать лет, и я почему-то была уверена, что в следующую минуту ты заключишь меня в свои объятия прямо на глазах у Элис и всего мира, а потом громогласно объявишь, что влюбился в меня на всю жизнь.

— Боюсь, что в ту минуту меня занимали немного другие заботы. — Саймон глянул на мерцающие россыпи звезд. В его профиле было что-то загадочное. — Тогда в толпе встречающих нас людей не только ты одна могла напомнить мне о прошлой жизни. Там была и моя мать.

Катриона нахмурилась, полагая, что ослышалась:

— Твоя мать? Не понимаю. Ты же говорил, что она умерла.

— Я это всем твердил. Но настоящая, правда, в том, что ей удалось, в конце концов, найти состоятельного любовника, который был к тому же неженатым. Да, она заверяла меня, что вынуждена отдать меня отцу ради моего же блага. Говорила, что я достиг того возраста, когда мне необходимо мужское воспитание, что отец предоставит мне возможность жить в настоящем доме и обеспечит мне такое будущее, которое она при всем желании не в силах мне дать. — Он продолжил с горькой усмешкой: — Перед тем как оставить меня в кабинете стряпчего, она еще так прижалась ко мне, будто ни в какую не хотела меня отпускать. И плакала так трогательно и искренне, что вряд ли тебе приходилось видеть что-либо подобное. Она только забыла, что за долгие годы я много раз видел такие же искренние слезы на сцене, когда она исполняла различные драматические роли в театре.

— А ты не думал, что ее слезы были на самом деле искренние при вашем расставании? — тихо спросила Катриона. — Может быть, она всерьез считала свой поступок ради твоего будущего правильным, хоть этот шаг и разбивал ей самой сердце.

— В таком случае она полная дура, — категорично бросил Саймон. — Для меня лучше было бы жить на улице, стать карманным воришкой или даже торговать своим телом, чтобы выжить в этом мире, чем существовать из милости своего папаши. Ведь он презирал меня почти так же сильно, как и мою мать.

Катриона нежно погладила его по груди, но ей нечем было успокоить боль своих собственных воспоминаний.

— И что же ты сделал, когда заметил мать на пристани в тот день?

— То же самое, что сделал бы для любой хорошенькой женщины. Подмигнул ей и пошел дальше. Когда же я оглянулся, она уже исчезла. Позднее я слышал, что она вышла замуж за своего любовника и живет вполне приличной жизнью сейчас где-то в Нортумберленде. — Саймон бросил на Катриону грустный взгляд. — Я еще никогда никому не рассказывал, что мать жива, даже своему отцу.

— Это уже второй секрет, который я должна хранить в тайне, — важным тоном заметила Катриона. — И о том, что твоя мать жива, и то, что ты не имеешь привычки соблазнять девственниц.

Уэскотт лег на нее сверху, переплетая пальцы своих рук с пальцами Катрионы, и прижал их с обеих сторон ее головы. Страсть в его глазах вынудила Катриону замереть в неподвижности.

— Зато я имею привычку соблазнять тебя.

— После нынешней ночи, — прошептала Катриона, раздвигая ноги, — это уже никакой не секрет.

Саймон стоял на краю утеса, наблюдая, как внизу в долине занимается утренняя заря. Ветер ерошил его волосы, играл краями открытого ворота рубашки. По светлеющему небу плыли маленькие пушистые облака, окрашенные розоватым отливом. Казалось, они двигались в такой близости от него, что можно было дотронуться до них рукой.