— В чем-то вы правы, — согласился Селиверстов, внимательно ее изучая. — Иногда честнее погибнуть, чем выжить. Но сейчас не тот случай, уверяю вас. Разорение отечества, о котором так сокрушается ваш суженый, идет вовсе не по линии рубля, как все думают. Уничтожается сокровенный потенциал нации — ее наука, искусство, духовность. Этот потенциал хранится не в кубышках, а в умах и душах. Все очень просто, не надо ничего запутывать, мы же не фарисеи. Хочешь спастись и спасти своих близких — продолжай работать. Не изменяй своим целям. Не ной, не митингуй. Кто бросил свою работу, тот продал душу за пятак. Вдовкин, знаете ли, был талантливым инженером, а теперь кто? Пьяница и шабашник. Зато у него завелись денежки. Ему прощения нет, он и сам это знает. Увезите, увезите его в Торжок, он и там найдет чем спекульнуть. Талантом или трусами — уже неважно чем. Был человек и нет человека. Вот и весь сказ.

— Все правда, до единого словечка, — восторженно захрюкал Вдовкин, но пьяный взгляд его был недобр. — За что люблю Саню — никогда не врет. Науку я предал, дочь растлил, жену выгнал на мороз, зато живу теперь припеваючи. Жру икру и купаюсь в шампанском. Какой Торжок, Таня, мы с тобой завтра в Париж укатим!

— Может, и укатите, — согласился Селиверстов. Ваши уже многие укатили.

Тане показалось, что сейчас они всерьез сцепятся, но она ошиблась. Тут же Вдовкин мирно спросил:

— А знаешь, зачем я тебя позвал, праведник?

— Знаю. Совесть тебя мучает. Тебе индульгенция нужна, но от меня ты ее не получишь.

— Не угадал, — обрадовался Вдовкин. — Совести у меня нет, я ее пропил.

— Зачем же тогда?

— Хочешь куш отхватить? Большой куш? Но придется немного рискнуть.

Таня почти физически, онемевшим сердцем ощутила, как переплелись, соединились взгляды мужчин: настырный, ядовитый, смеющийся — Вдовкина и трезво-презрительный, обвиняющий — его друга. Желтые искры просыпались над столом.

— Нет, — твердо сказал Селиверстов. — Рисковать ради башлей не буду. Подожди, пока Дема оправится.

— Ну и правильно, — с облегчением заметил Вдовкин. — Я один рискну. А тебе потом отсыплю золотишка, чтобы Надюху голодом не уморил.

К их столику откуда-то из дымных глубин зала выкатился приземистый чернобровый крепыш в длиннополом, небесно-голубого цвета пиджаке.

— Дама танцует? — спросил он, уставясь наглыми глазами почему-то на Селиверстова.

— Я не знаю, — ответил Селиверстов.

— А кто же знает? — удивился кавалер.

— Боже мой! — воскликнула Таня Плахова. — Так давно мечтала потанцевать, и, как назло, нога отнялась.

— Это от рома, — авторитетно заметил Вдовкин. — У меня шея не гнется. А пил я намного меньше тебя.

Кавалер удалился не то обиженный, не то озадаченный.

— И вот что я еще скажу, Женечка, — прогудел Селиверстов. — Дему тоже лучше оставь в покое. На него еще есть надежда. Он хоть и дурак, но в нем народная жилка крепкая.

— Что за жилка такая?

— Он под оккупантов подстраиваться не будет. Своим умом живет, хотя его и пропил под твоим влиянием.

— Первый раз ты ошибся, — благодушно возразил Вдовкин. — На Дему повлиять невозможно. Это все равно что гору с места сдвинуть.

Поговорили о Деме, но уже в согласии. Таня с удивлением узнала, что у Токарева главная беда не та, что его покалечили, к этому ему не привыкать, куда хуже то, что он собрался жениться на девице по имени Клара. Из всех глупостей, которые Дема успел сделать, а имя им — легион, эта была самая несусветная.