— Один-ноль, — глубокомысленно заметил Губин и, прихватя с пола пятаковскую пушку, подошел к телевизору и щелкнул выключателем.

— Досмотреть все равно не успеешь, — объяснил Пятакову. У уснувшего Петуха спина выгнулась горбом, как у верблюда, и казалось, убитый, он мирно щиплет вишневую травку.

— Может быть, потолкуем? — Пятаков вполне владел собой, но левая щека у него подергивалась.

— Не со мной, ответил Губин. — С Евгением Петровичем.

— Сколько он вам заплатил? Могу перекрыть.

— Это другого рода дело, Гоша. Не платное.

Вдовкин положил на ладонь две сиреневые желатиновые ампулы, с виду совершенно одинаковые. По Алешиной наводке он купил их у Киевского вокзала за сто долларов обе.

— Сыграем в рулетку. Бери любую таблетку, и вместе выпьем.

— Что это? — спросил Пятаков.

— Одна пустая, а в другой цианид. Если, конечно, меня не надули. Выбирай!

Пятаков недоверчиво уставился на протянутую ладонь, потом покосился на окно. Оно было приоткрыто.

— Об этом не думай, — сказал Губин и красноречиво повел стволом. Пятаков стоял набычась, с ошалелым взглядом, чуть раскачиваясь: то ли собирался кинуться на Губина, то ли был в припадке.

— Ты же, падла, Губа, за это заплатишь! И Алешка заплатит. Дай только срок… А ты, вонючка, неужели думал запугать Пятакова своими конфетками? Да я тебя, клоуна, скоро на ленточки разрежу!

Вдовкин весь горел, как в ознобе. Ему хотелось только одного: поскорее очутиться подальше от этого проклятого места.

— Чего тянуть, поторопил он. — Выбирай ампулку, и запьем нарзанчиком.

— Давай, сучара, давай! — Пятаков решился, схватил сиреневую ледышку, твердым шагом подошел к столу. Даже улыбнулся победительно.

— Ты думал как, подонок?! Пятакова напугать? — Поднял со стола недопитый стакан с водкой. — Ну, а ты?! Трясешься?

Вдовкин поискал глазами чистую посудину, налил в чашку нарзан.

— Пейте одновременно, — предупредил Губин. — На счет три. Я слежу. Если по привычке смухлюешь, Гоша, все равно тебе капут. Свинцом закусишь.

Словно лишь в эту секунду до Пятакова окончательно дошло, что вечная игра оборачивается немыслимым, невероятным разворотом и жизнь повисла на ниточке. Не чья-нибудь, не фраера безмозглого, не паскудной бабенки, а его собственная, чистая и прекрасная жизнь. Ненавидящий, лютый взгляд перевел он с чокнутого инженерика на сухое, ничего не выражающее лицо Губина, и убедился, что приговор уже подписан.

— Не хочу! — Голос его внезапно осел. — Не шутите так, парни! Вы понимаете? Не — хо — чу!

— Таня тоже не хотела умирать, — сказал Вдовкин. — Вы же ей ни одного шанса не дали.

— Ты что, Петрович, ты что?! Я Плахову уважал. Это он, гнида поганая, он, Петух! Я-то бы разве… Но ведь уже не поправишь. Зачем лишняя кровь, парни? Из-за бабы! Мыслимо ли? Да я вам их десяток настрогаю. Дайте телефон. Ты что, Петрович?! Договоримся. На весь век обеспечу.

— Считай, пожалуйста, Миша. Хватит торговаться.

— Судьба слепая, Женя. Стоит ли из-за такой мрази рисковать? Давай его так шлепнем.

— Считай, пожалуйста!

— Раз, — Губин подчеркивал роковой счет стволом, направленным Пятакову в грудь.