Я называю эту комнату гостиной, хотя это неверно. Настоящая гостиная внизу, целый зал с обтрепавшимися обоями и множеством лишней мебели. Но здесь моя обитель и убежище, именно такая комната, о которой я мечтала, когда мы жили в той жуткой дыре на Баттерси-роуд, где невозможно было уединиться.

В Линтон-Грейт-холле тридцать девять комнат как-никак. Моя гостиная – полумансардное помещение в третьем этаже. Многие мили отделяют его от комнат прислуги, и, вообще, попасть туда можно только по узкой и шаткой, весьма ненадежной лестнице, ведущей из галереи, которой никто никогда не пользуется. В комнате, слава Богу, имеется очаг, но и не будь его, я все равно скрывалась бы тут зимою и летом, поскольку здесь я в безопасности. (Я хочу сказать, здесь я ощущаю себя в безопасности, а насколько это ощущение верно – покажет время.) Вот я сижу в своем мягком кожаном кресле, на коленях у меня подставка для письма. Я читаю или пишу, делаю иногда зарисовки.

Весь мир лежит у моих ног в самом прямом смысле слова, так как окна, южное и западное, доходят до самого пола. Я уверена, если бы не высокие деревья, то в ясную погоду мне было бы видно побережье южного Девона. Я перенесла сюда все свои книги и расставила их на каминной полке. (Библиотека старого виконта меня разочаровала: очевидно, он перестал читать что-либо новое году эдак в 1825-м.) Я не могу заставить себя позвонить служанке, если мне нужен чай или почта, или чистый носовой платок; гонять бедную девушку через шесть пролетов лестницы до кухни, расположенной в подвале – чересчур даже для виконтессы. Это, конечно, большой недостаток, но я охотно мирюсь с ним в обмен на гарантию одиночества.

Иногда, правда, мое одиночество… нет, я не стану об этом писать.

Вчера приходил адвокат. Его зовут Хедли, этакая старая сухая палка, а не человек – прямо-таки персонаж диккенсовского «Холодного дома». Он принес как хорошие новости, так и не очень. Деньги в имении есть, и, по-видимому, немалые, но старый лорд д’Обрэ разбросал их по такому количеству депозитных и текущих счетов, что Джеффри не скоро удастся наложить на них руку. Конечно же, пережив такое разочарование, Джеффри гневался и бушевал. Удивительно, но еще совсем недавно его скандалы ужасали меня. Однако, в конце концов любой страх притупляется. Теперь я наблюдаю его буйство словно из каменной крепости, с безразличием, хотя и не всегда в безопасности.

Итак, теперь мы богаты, надо полагать. Это то самое, о чем он всю жизнь мечтал. Хотя теперь уже слишком поздно, чтобы богатство могло принести ему счастье. А что даст оно мне? Счастья уж точно не даст. Я не в силах нарисовать себе картину моей жизни здесь через полгода или год. Просто представить себе не могу.

Джеффри собирается ехать воевать в Крым, ведь теперь ему есть чем заплатить за входной билет на войну, так сказать, – или же скоро будет. Правда, я сомневаюсь, что на этот раз его признают годным. Очень уж плохо он выглядит, хотя на деле он гораздо крепче, чем кажется. Почему сражения и убийство так влекут его? Я никогда этого не понимала. Хотя, может быть, я все чересчур усложняю.

9 апреля

В свой первый поход в публичный дом Джеффри захватил с собой Кристи Моррелла. Это было тринадцать лет назад, в Девенпорте, и девушку звали Кристал. Так она сама сказала. Джеффри с восторгом поведал мне эту историю, уж не знаю почему.

Сегодня я совершенно вымоталась. Миссис Фрут в качестве экономки просто ужасна, уж лучше бы ее вовсе не было. Джеффри говорит, что ее надо выгнать, но я не могу. Я не сделаю этого. Она пережила всех своих близких; ей теперь некуда идти, кроме как в дом призрения. Я сорвала голос, пытаясь до нее докричаться, чего вообще-то терпеть не могу, не говоря уж о том, что орать на древних старушек непозволительно в принципе.