Было еще темновато, туманно и промозгло, когда я, сам не знаю почему, притащился в капонир, высадил механика из кабины и стал пробовать мотор самолично. Еще накануне мне показалась, будто мотор недодает тяги.

На малом газу показания всех приборов соответствовали норме. И винт молотил вроде как положено. Поглядел на термометры входящего и выходящего масла, убедился, что коробки цилиндров прогрелись достаточно, и стал передвигать сектор газа потихоньку вперед — шажок, шажок, еще шажок.

Чувствовал, как машина наваливается на тормозные колодки, как она всей своей лобастой головой тянется вперед, и размышлял: «Или мне показалось? Ведь тянет… как зверь!»

Незаметно подошло время выходить на взлетный режим. Поерзав на парашюте, угнездился плотнее в кабине и решительно повел сектор газа вперед… еще вперед — до упора. И замер, обратившись в слух. Ждал легкого, еле уловимого звона, не гуще комариного… и он возник.

Обороты по тахометру были полные. Вполне устойчивые. Давление масла? Нормальное. Температура — тоже. И все-таки наполненности, глубины рева не получалось.

Уменьшил обороты, снова вышел на максимал. Еще раз, еще. Проверил работу зажигания, выключая поочередно левое и правое магнето. Падение оборотов не превышало нормы.

Двигатель опробован.

И что? Осталась какая-то тень сомнения, странная неуспокоенность, а так — по приборам — все без отклонений.

Когда имеешь дело с техникой, общие фразы — штука неприемлемая. Ты обязан формулировать ясно и точно. Например: падение оборотов на правом магнето — сто двадцать, а на левом — пятьдесят. Пусть это не диагноз, но вразумительная констатация. Или давление масла на малых оборотах долго держалось в полторы атмосферы и медленно поднялось до двух…

А что я мог сказать механику Грише или себе? У двигателя слышится некоторая ленца в голосе, боюсь, как бы не подвел?..

Да после такой «оценки» осмотру следовало бы подвергнуть не мотор, а меня… у полкового доктора.

Положение получалось преглупое: машина беспокоила, но я не мог заявить никаких претензий.

«Попросить у Носова разрешения на контрольный облет? — подумал я и тут же сообразил: — Но он непременно спросит: а что случилось?..»

Золотой механик Гриша Алексеев смотрел на меня преданными глазами и ждал… Я понимал, вот скажи я: «Сними оба магнето, бензонасос и еще хоть половину установленных на двигателе агрегатов», и Гриша безропотно обдерет все, что только можно ободрать, и будет копаться в железках до тех пор, пока не отыщет дефект.

Но сказать так я не мог. Тот не летчик, кто не понимает своей машины, кто не отличает ее горестных стонов перед серьезным отказом от обычного вздоха усталости, кто путает дрожь, возникшую из-за неверно установленного зажигания двигателя, с дрожью, рожденной срывом воздушной струи…

И я сказал:

— Все в порядке, Гриша.

Первую половину взлетной полосы я пробежал нормально, потом двигатель задохнулся, как старый астматик…

Я успел подумать: «Прекращать полет поздно: разобьюсь на пнях». Взлетная полоса продолжалась лесной нераскорчеванной вырубкой.

И тут обороты вроде выровнялись. Скорость хоть и медленнее, чем следовало, но все-таки прибывала. Конец полосы был уже близко. И опять перебой. И снова обороты выровнялись…

На последних метрах летного поля я с трудом отодрал машину и закачался с крыла на крыло над вырубкой.

«Лавочкин» вел себя так, будто раздумывал: лететь или падать?.