— Теперь я отхожу от прямого хода сюжета. Куда годится повесть, если в ней отсутствует лихо закрученный сюжет? Я вношу редакторскую правку. Я возвращаюсь назад, Сасс, туда, с чего должен был начать.

Так вот, после моей свадьбы он сел и начал работать. По утрам я уходил на службу, поскольку мои литературные труды не давали достаточно денег, чтобы содержать семью, а когда возвращался, то слышал, как смеется Мойра и смеется мой отец. Я входил в дом и присоеднялся к ним, радуясь, что старик мой работает и радуется жизни, чего с ним прежде не бывало.

Внезапно он опустился на деревянный стул возле стола, положил голову на руку, а другой рукой взял фотографию в рамке. Теперь он говорил медленно, печально, исчезли все следы душевного смятения, сменившись меланхолией.

— Я оказался глупым мальчишкой, Сасс. Я не понял, что звучало в его смехе. А в нем звучал триумф. Это был смех победителя, и прошло много времени, прежде чем я это понял. Да и в смехе Мойры слышалось что-то необычное. Но я этого не замечал. Я не видел на ее лице то, что должен был видеть, не чувствовал то, что должен был чувствовать в ее прикосновении. Я не догадывался, что затеял Тайлер Макдональд, пока он не закончил книгу. — Голос его задрожал. Сасс почудилось в нем скрытое рыдание, но на самом деле это был крик гнева, подавленный до того, как вырвался из глотки. Тогда он пробормотал: — Эту проклятую книгу.

Когда он заговорил вновь, его голос зазвучал чуть громче, но странно монотонно, словно из него ушли все силы. Сасс поняла, что история подходит к концу. Не этого она ожидала. Но выбора нет, придется дослушать.

— Я находился дома в тот день, когда прибыли свежие экземпляры его книги. Она называлась «Женщина в конце тропы». Удачное название, подумал я. В то время я работал над собственной книгой. Мои первые три книги были сразу же опубликованы. Я начинал получать достаточно денег от своих писательских трудов, а одна повесть была выдвинута на Нобелевскую премию. Я был вне себя от радости. Отец работает, я обретаю имя как автор, я женат на Мойре, не утратившей своей ослепительной красоты. И вот прекрасный день, когда Ирландия лежала омытая сверкающим туманом, в день, когда в открытое окно ко мне доносился запах цветущего вереска, я увидел, как вниз по тропе идет отец. И тут у меня появилось странное ощущение. На мгновение мне показалось, что я умер и похоронен, и кто-то пляшет на моей могиле.

Шон уронил рамку на стол. Он спрятал голову в ладони, так что Сасс пришлось теперь напрягать слух, чтобы его расслышать.

— Тайлер Макдональд вошел в мой дом. Он ухмыльнулся мне безобразной ухмылкой. Он выпятил вперед грудь, как будто снова стал молодым и сильным. Походка его тоже изменилась. Я улыбнулся ему, пригласил в дом, как делал обычно в те свои счастливые дни.

«Парень, — сказал он, — я рад тебя видеть в этот замечательный день».

Но он не подошел ко мне ближе, а улыбка его показалась мне странной и неискренней. — Теперь руки Шона лежали на столе, а голос зазвучал мягче. — Взгляд немного напоминал тот, каким он смотрел на меня, ребенка, перед тем как ударить кулаком по лицу. И все-таки я предпочел это не замечать. Я улыбнулся ему. Господи, я улыбался ему, даже когда он крикнул моей жене: «Мойра, милая моя, выходи, покажись».

И она вышла. Да, она вышла, и в мыслях я до сих пор ее вижу. Она одарила отца сияющей улыбкой, как никогда не улыбалась мне. Но разве я понял это? Разве понял? — Шон резко вскинул голову и глотнул воздух, словно не мог без этого продолжать. На этот раз Сасс увидела у него на лице слезы. Она по-прежнему молчала, не в силах обрести голос, чтобы ответить, когда он снова спросил: — Видел ли я взгляд, которым она его одарила? Нет, я видел, что она вся залита утренним солнцем, пробившимся сквозь туман и озарившим наш маленький дом.