— Меня удивляет, что ты, зная столько же, сколько настоятель, все еще жив, — сказал аптекарь со вздохом. — Ты присутствовал при его разговорах с Гостелем?

— Нет, но лучше не спрашивай, откуда я все знаю.

Оба монаха в задумчивости продолжали путь, будто осмысливая беседу или продумывая ее продолжение. В конце концов брат Асбен сказал:

— Однако кое-чего я никак не могу понять… — Он выдержал паузу и продолжил: — Если это доминиканец перерезал горло настоятелю, то как вышло, что он пришел в галерею намного позднее нас?

— Возможно, он сначала убил, а затем быстро вернулся в комнаты для гостей, — размышлял вслух старый монах.

— Но когда я вошел в покой, у настоятеля из шеи струилась кровь. У Гостеля не было достаточно времени, чтобы совершить убийство, потом уйти к себе и снова вернуться в галерею как ни в чем не бывало.

Брат Ринальдо ужаснулся, будто вся его теория о виновности инквизитора Лиона в убийстве настоятеля была не более чем горячечным бредом. Доводы аптекаря были столь безапелляционны и разумны, что он не мог не усомниться в ошибочности своих заключений. Гримпоу по внимательному выражению лица монаха догадался, что старик мог подозревать даже Дурлиба в убийстве настоятеля. Если тот остался цел после своего прыжка в пропасть, то вполне мог вернуться ночью в аббатство, перелезть через стену, добраться до покоев настоятеля и зарезать его кинжалом мертвого рыцаря, желая отомстить за то, что его заложили доминиканцу. Но эта мысль показалась брату Ринальдо абсурдной, и он сказал:

— Ты прав, возможно, это не Гостель собственными руками убил настоятеля, но я уверен, что именно он приказал одному из своих солдат зарезать его, а потом спрятаться где-нибудь рядом с покоями, может, в капитулярии, где мало дверей, пока все не утихнет. Никто не заметит, что солдат стало на одного меньше, ведь они появились в галерее почти сразу после нас, когда уже нашли бьющегося на полу, словно одержимого, Кенсе.

— Это точно, — подтвердил брат-аптекарь. — Из-за всего этого не думаю, чтобы кому-нибудь из монахов пришло в голову пересчитать королевских ищеек, сопровождавших инквизитора Лиона. Кроме того, сам он не случайно винил в преступлении человека, которого здесь и в помине не было.

— Поэтому он и придумал весь этот фарс насчет дьявольских сил тамплиеров.

— Мне известно, что несколько монахов аббатства поверили ему и теперь боятся, что рыцарь-тамплиер зарежет и их. А еще я слышал, как послушники говорят, что это Кенсе убил настоятеля в припадке бешенства.

— Они никогда в жизни не видели человека в конвульсиях, да еще издающего душераздирающие вопли, так что, конечно, могли по незнанию заподозрить бедолагу Кенсе, — понимающе кивнул библиотекарь.

— Да, Кенсе всего лишь бедолага, которого Бог при рождении лишил разума, чтобы он никогда не понял человеческого несчастия. Его ощущение яви настолько ограниченно, что он не способен ненавидеть и уж тем более убить кого-нибудь, — сказал брат Асбен.

— Когда мы его нашли, кинжала в руке не было. Вдобавок, сегодня до утренней молитвы он признался мне, что упал в обморок, увидев настоятеля с перерезанным горлом, а что было потом, не помнит, — добавил брат Ринальдо, направляясь к церкви.

Леденящий ветер дул над аббатством, сгибая ветви кипарисов на кладбище с такой же легкостью, как Гримпоу — тетиву своего лука.

Тем временем на кухне брат Бразгдо давал указания расставить столовые приборы и тарелки в столовой. Настало время завтрака. Посреди печи в тагане, поднимая в воздух большие облака пара, разносившие аромат свиного сала, покоилась огромная кастрюля, и у Гримпоу потекли слюнки от одной только мысли о возможности вкусить изысканное блюдо, которое он представлял себе кипящем на огне.