Ему ничего не объяснили. Привезли в покосившуюся хибару на окраине города и бросили в холодный погреб.

Первая мысль была о жене и детях. Какое счастье, что он неделю назад отправил их в Крым. У него два пацана и девочка. Погодки. От трех до пяти. Им всегда хорошо в Крыму. Там у них с отцом огромный дом. Не дом — царский дворец. Четыре этажа. Сорок комнат. Можно заблудиться. Зато всем места хватит. И внукам и правнукам. Греческие семьи большие. Гречанки не боятся помногу рожать.

Свет в погреб не проникал. Часы остановились во время драки. Неизвестно, сколько он там просидел. Еду приносил детина. Наручников не снимал. Платон пытался задавать ему вопросы, но тот молчал. Попытка огреть детину эмалированным тазом, который Платон нащупал в темноте, провалилась. В последнюю секунду парень почувствовал движение у себя за спиной, обернулся и выбил таз из рук пленника. Потом принялся хладнокровно, но усердно избивать его. Истязание в темном погребе было красноречивей всяких слов. Детина бил без разбору. Это значило, что его похитителям не важно, в каком виде он предстанет впоследствии перед отцом. До этого момента Платон был уверен, что все идет по голливудскому сценарию. За него требуют выкуп. И отец не станет долго торговаться. Денег у них достаточно. Можно весь город купить. А будет еще больше, когда сменится строй. Будет, как в Америке.

Сверху спустился коротышка и снова его «усыпил».

Сознание вернулось от того, что понял — примерзает к деревянному настилу. Заставил себя подняться. Сесть на сломанный стул. Тело ныло от ссадин и ушибов. Рядом не было никого. Слезы покатились сами собой. Слезы по отцу. По матери. По жене. По двум пацанам и одной девочке. По всем, кого больше никогда не увидит.

Вопреки всяческим доводам разума, он чувствовал, что эта ночная поездка в вонючем «жигуле» его последнее путешествие. Огни автострады слепили, но не раздражали. Кого может раздражать свет перед вечной тьмой? Он зачем-то считал секунды. Лишь бы ни о чем не думать. Как выехали, все считал и считал. «Три тысячи семьсот двадцать шесть, три тысячи семьсот двадцать семь»…

— Приехали, — без энтузиазма пробурчал шофер.

Детина выцарапал его из машины, взвалил себе на спину и, протащив несколько метров, как садовод-любитель мешок с удобрением, бросил на землю, перед фарами «жигуля». Новые запахи поразили обоняние Платона. Пахло углем. Обыкновенным каменным углем. Он понял, что его привезли на заброшенную шахту. Этот запах ему нравился больше других, но его забивал какой-то незнакомый, химический, вызывавший тошноту.

Ослепленный светом фар, он не заметил, что обстрелян фарами с двух сторон. Он не слышал, как подъехала вторая машина. Значит, она уже была здесь. Ждала его. С первого взгляда он узнал джип «черокки», потрепанный временем и неумелым водителем. Ему даже довелось пару раз прокатиться на нем — не смел отказать добродушному хозяину.

Дверца джипа хлопнула, и фары высветили тучный силуэт, надвигавшийся на Платона.

— Ну, что, голуба моя, соскучился по батьке? Ничего, скоро увидитесь. — Жирные пальцы потрепали его по плечу. — Скоро все там будете.

— Папа вам не заплатил? — дрожащим голосом поинтересовался Платон.

— Заплатил? Эх, Платоша, Платоша! — Жирные пальцы по-отечески пригладили вихрастую голову пленника. — Да кому, голуба моя, нужны его говенные деньги?

— Не понимаю.

— Чего ты не понимаешь, засранец? — повысил голос тот.

— Отец вам платил по-честному. Я тоже. Что еще надо?

— Что надо? — Жирные пальцы ухватили за шиворот и потянули вверх, туда, где, словно два отравленных таракана, бегают черные глазки.