В этот момент что-то с ней случилось. Она увидела за его измученными глазами, что он знает ее мысли. Ей стало стыдно за себя и больно за него. Это пробудило к жизни какой-то инстинкт, одним дыханием засушивший неуместную невинность, заставлявшую ее обманывать саму себя. Она увидела все новыми взрослыми глазами. Это она совершила предательство, подвела. Она позволила нелепой ситуации возвести в ней систему ценностей столь же странную, сколь и бесполезную. То, что Стефен полунебрежно, полушутливо отклонял всяческую героику, отражало очень глубокие чувства и мысли. Он оказался высоко цивилизованным мужчиной, который чувствовал отвращение к насилию во всех его уродливых проявлениях, не меньшее, чем к моровой язве. Он в действительности так его и рассматривал — язва, ползучий рак современности. И не желал принимать. Умный, чувствительный, нежный… и сколько бы бумажные и целлулоидные супермены не красовались своей сияющей непобедимостью, именно такие мужчины, как Стефен, думающие люди, не более чем moyen sensuel, действительно составляют основу всего.

Он сказал, что он не книжный герой. Это правда. Но только магия этой местности довела ее до предательства, заставила подумать, что это — признание в слабости. Теперь она поняла, что это совсем не так. Книжному герою по определению не нашлось бы места в жизни, он пробивался через двадцать победоносных глав, добивался страстного поцелуя и исчезал навсегда. Но в конце этой истории должна открыться новая глава. Англия, Оксфорд, Вишневый Приют… Она и Стефен… И Дженнифер совершенно ясно представила, что должно произойти потом.

Но сначала она должна вернуть ему уверенность в себе. «Стефен, дорогой. Не переживай так. Пожалуйста. — Он не ответил, она протянула руку и легко к нему прикоснулась. — Стефен».

Он не смотрел на нее. «Я проиграл твою игру, Дженни».

Она закричала в ответ: «Не говори так! Это нечестно! Не дам тебе так говорить!»

«Это правда».

Она наскочила на него, почти в бешенстве. «Это неправда! Ты ничего не проиграл! Если бы я вела себя, как ты сказал, и не высовывалась вперед, такого бы не случилось. И он в два раза тебя тяжелее, ты повредил плечо и, кроме того…»

«Кроме того?»

«Ты хромой», — сказала она детским голосом.

Слово уронило между ними тишину. Потом он услышал слабый звук и, наконец, посмотрел на нее. Она плакала. Слезы звездами повисали на ресницах и стекали по щекам. Его сердце болезненно дернулось, но он не шевельнулся. «Дженни. Ради Бога, Дженни, не надо. Прости. Джиллиан…» Она сказала: «Дело не в Джиллиан. Дело в том, что я просто не могу выносить, чтобы тебе еще когда-нибудь причиняли боль. Ни за что. Не тебе».

Он сказал потрясенно: «Дорогая… — И она оказалась в его руках и он наконец-то целовал ее нежно в мокрые ресницы, губы… — Моя красивая Дженни. Любовь моя».

Высоко вздымались сосновые деревья, темные сучья вздыхали, как морские волны в раковине. Молния сверкнула ближе. Гром рассыпался над горами и лесами, миллионами маленьких ног протопал, прогалопировал над головой, будто волна перекатывала гальку. Когда он замолк, молния сверкнула снова.