Во всех квартирах совершен евроремонт, мусор работяги аккуратно вынесли.

Рабочие и хозяева говорят на одном языке – понемногу на него перешел и весь наш квартал.

Мы иногда выпиваем вместе, но не часто. Во-первых, я не могу выдерживать его темп спринтера – три стакана без интервала – и финиш. А я стайер… Во-вторых, разговаривать с ним не о чем, интересуют его только сугубо профессиональные вещи – материалы для акварели и масла, выбор которых сделался огромен, а он никак не может к этому привыкнуть, радуется. Я давно заметил, что мастера, поддерживающие традицию, – что художники, что музыканты, что даже наш брат-ученый – в беседе не привлекательны, поскольку ничем всерьез, кроме своего ремесла, не интересуются. Вот экспериментаторы, авангардисты, деятели современного искусства и сенсационной науки – те всегда готовы поговорить о своих теориях и концепциях. При том, что, как говорит сосед, этюдика школьного не напишут. «Шарлатаны», твердо, без сомнения и робости объявляет он приговор перед третьим стаканом, «и квадрат их знаменитый – главное шарлатанство». Возмущаться этой его кощунственной темнотою, «воинствующим обскурантизмом», как припечатал один культуролог – пил, как приличный человек, а потом понес модную чушь, – было бессмысленно. Кощунник уже спал, а проснувшись, остался на своей позиции и опять не желал выслушивать возражения…

Так оно и шло к освобождению наших двух квартир путем естественного выбытия ответственных квартиросъемщиков. И к заселению их подступившими с нижних этажей южанами…

В общем, его жилье освободилось раньше.

А утром я увидел жэковского хмурого слесаря, менявшего замок в соседской двери. За его мастерством без интереса наблюдал милиционер, что я определил по форменным брюкам, видным из-под гражданского модного плаща. Под мышкой милиционер, как принято среди милиционеров, держал тонкую пластиковую папку. Рядом с милиционером – точнее, полицейским, потому что это был, разумеется, уже полицейский, – стоял человек, которого я часто встречал во дворе, где он делал грубые замечания киргизам в ярких жилетах, сгребавшим мусор в специальную, жутко пахнувшую соляркой грузовую машину. Таким образом я понял, что вместе с полицейским пришел представитель власти дэзовского уровня.

За открытой дверью соседской квартиры было совершенно темно.

– Он успел скорую вызвать и дверь для них открыть, – сказал мне, не поздоровавшись, работник жилищно-коммунального хозяйства. – Вы с ним… ну, дружили, что ли?..

Оказывается, в дворницкой знали о наших грустных вечеринках.

– Не говорил он вам, родственники какие у него остались? А то мы квартиру на баланс примем, ремонт сделаем, а тут и они, через суд… И картины его кому отдать? Может, возьмете?

При словах о принятии квартиры на баланс глаза управдома мечтательно блеснули и тут же погасли, а полицейский чин вступил в беседу.

– Ты, Арнольд, не торопись по ходу, – сказал офицер, продолжая пристально наблюдать за слесарными работами. – А то квартиру на баланс, картины раздать… А может, они имеют материальную и культурную ценность? Может, за них наследники миллионы получат…

Он раскрыл папку и, сразу взяв суровый тон, тоже обратился ко мне:

– Вы тут зарегистрированы? Фамилия-имя-отчество…

Разговор у нас вышел короткий и бессодержательный. Подозревать меня в убийстве было никак невозможно: прежде чем увезти тело, врачи – или кто там был, в бесполезной «скорой», – оплошно, при свидетелях, внятно сказали о смертельном инфаркте. А кроме как с возможным убийцей, говорить со мной не имело смысла, поскольку даже беглый осмотр наверняка показал, что в последний раз покойник выпивал один… Так что все со мною просто.