— Осторожнее, смотрите под ноги, — Ромео подвел Маркова к люку и первым спустился вниз.

Погреб по площади не уступал дому, а в высоту намного превышал человеческий рост и был ярко освещен. В дальнем его конце лежали трое окровавленных мужчин в наручниках и порванной одежде. Около лестницы стояли двое. Один, довольно молодой парень в спортивном костюме, с будничным видом держал в руке автомат АКС-74У. Другой, более старший по возрасту и одетый так же, как и Ромео, поигрывал резиновой милицейской дубинкой.

Ромео забрал и повесил себе на плечо автомат, коротко кивнул в сторону лестницы — и оба его коллег, ни слова не говоря, быстро выбрались наверх, закрыв за собой крышку люка.

— Это они, — Ромео показал рукой на окровавленную и ободранную троицу. — Как видите, мы свое слово держим.

Марков молчал. Обстановка действовала на него угнетающе, и весь его недавний пыл, желание рассчитаться с обидчиками своими руками, испарились. Даже злости не осталось. Хотелось побыстрее выбраться отсюда, вернуться в город, в свою контору, к нормальным людям, которые не устраивают в подвалах допросы и не щелкают предохранителем автомата с таким видом, с каким простые смертные снимают трубку телефона. Но Ромео ждал. Стоял рядом и ждал с откровенно скучающим видом, чуть ли не зевая, покачиваясь с пятки на носок. Чтобы не уронить себя в его глазах, Марков прошел вперед и остановился, разглядывая лежащих на полу мужчин. Всем было лет по двадцать пять — тридцать, не толстые и не худые… Сказать о них больше было трудно. Лица разбиты до неузнаваемости, раньше Владимир Иванович видел такое только в боевиках. У одного кровь залила все лицо, вместо глаза — жуткое месиво из красно-белых ошметков, к разорванной нижней губе прилип выбитый зуб… У второго с лицом получше, если не считать содранного со лба огромного лоскута кожи, но пальцы превращены в кровавое месиво, а левая рука рассечена от локтя до плеча, и из разреза торчит кусок стекла. Оба были без сознания, и только третий, лежащий на спине с изогнутыми под немыслимым углом руками, поднял на Владимира Ивановича мутный, ничего не означающий взгляд человека, уже переставшего ощущать боль и мечтающего о скорой смерти.

Марков смотрел на них несколько секунд, а потом его вырвало. Он отскочил к стене, уперся в нее руками и долго стоял под насмешливым взглядом Ромео, опустошая желудок от недавнего обеда.

— Не хотите подкрепиться? — дождавшись, пока Владимиру Ивановичу немного полегчает, Ромео протянул маленькую фляжку с коньяком. — Закусить нечем, но продукт натуральный, пойдет нормально…

Марков, с трудом отлипая от стенки, промычал нечто невразумительное.

— Как хотите, — Ромео спрятал фляжку в боковой карман пиджака. — Ничего страшного, вполне нормальная реакция непривычного человека. Вы с ними разговаривать будете? Старший тот, одноглазый… Боюсь, правда, что он сейчас не очень расположен к беседам.

Будто в подтверждение этих слов, «одноглазый» пошевелился и издал стон, исполненный такой нечеловеческой боли, что Марков почувствовал новый позыв рвоты и поспешно замотал головой, давая Ромео понять, что вполне доверяет его словам и допрашивать никого не намерен.

— Как хотите. Тогда не будем терять время. Все равно, все их… э-э… показания записаны, так что потом послушаете, в спокойной обстановке. С деньгами не все ясно, но это мы уже разберемся без них… Так вам они, я полагаю, больше не нужны?

Освободившийся от последних остатков обеда Марков отошел от стены, пытаясь вытянуть из кармана носовой платок.

— Хорошо… Вы — сами? — Ромео многозначительно шлепнул ладонью по стволу автомата, но Марков, выпучив глаза, с такой скоростью замотал головой, что он сразу все понял и даже не стал спрашивать причин отказа.