Под землей

В комнатушке стоял запах экскрементов, усиленный во много раз. Во сколько? В миллион? В десять тысяч? Существует ли шкала, по которой можно измерить это зловоние? Вонь была чуть больше той, что он мог воспринять, а воспринять он кое-что мог. Он открыл бутылку «Бурбона», набрал полный рот освежающей жидкости и проглотил ее, чтобы заглушить тошноту, подавить органы чувств и приглушить их нервные импульсы.

Какой-нибудь особенный звук, вид или запах чего-то пробуждали в нем воспоминания детства или более поздних лет. То, что вам или мне может показаться только неприятным, — запах сигарного дыма, скрип мела по доске, аромат больничной антисептики, — его могло подвигнуть на убийство. Волны ненависти и безумства могли нахлынуть на него в ослепительном яростном гневе, когда его охватывало возбуждение смерти, опаляя внезапным огнем. Вот когда ему требовалась вся его сосредоточенность, весь его опыт и самоконтроль, потому что именно тогда он творил свои мерзкие дела.

Малейшие, казалось бы, несвязанные вещи — указывающий жест, шум ветра, шуршащего среди листвы, звук металлических подков на подошвах или далекие голоса — опять бросали его в воспоминания о холодном страхе ожидания, когда он молился Богу, призывая, чтобы тот выслушал, пожалел его, помог ему. Он слышал в своем металлическом ящике, что шаги и грубые голоса приближаются. Он снова видел человека-змею, и малыш Дэнни чувствовал, что его опять будут бить, и опять, и опять (о-о-о, а-а-а-а-а, он немеет, — не надо мне делать больно! Мама!). Не разрешай ему меня бить! Мама, мама! Он описался от непроизвольных спазм нетренированных мышц и сидел мокрый в том ужасном чулане, глядя через маленькую щелочку в двери, держа на руках собаку и надеясь на то, что человек-змея не найдет их на этот раз.

Он не мог выкинуть из памяти эту сцену. Он вспоминал ее, услышав звук спускаемой воды в туалете, звук любой струящейся жидкости. Теперь в его памяти всплывает запах дерьма, которое несется, течет по трубам в море, вниз, вниз, к мальчику Дэнни. О, мальчик Дэнни! Трубы, трубы, по которым это дерьмо спускается вниз, вниз, в канализацию с глиной и бетоном, с химикалиями в трубах и со шлаками в туннелях, по боковым путям и наклонам к магистрали, которая проходит под ним. И он опять вспоминает себя, сидящего в чулане. Вспоминает свою ненависть, и горечь воспоминаний об ужасном человеке-змее опять отравляет его сознание.

Дэнни притаился в чулане, в то время как этот человек в ярости выкрикивает угрозы и пугает его ужасными змеями, и змеи, свившись кольцами, ужасным ударом сбивают маму со стула. Несет винным перегаром из разбитой бутылки, и он видит страшных голубых корчащихся змей, оружие, скорпионов, драконов и черепа, скарабеев, орлов, которые извиваются, летят, ползут, поднимаются, скользят, панически бегут и взрываются вокруг смердящего волосатого куска мяса с костями и чешуйчатой кожей, вокруг человека-змеи, которого он презирает. Он его ненавидит и боится со всей силой, какая может жить в маленьком, измученном, разрывающемся сердце ребенка. Человек-змея клянется, что убьет этого маленького пса и вышвырнет его из окна. Смеясь, он зачем-то направляется к чулану, где спрятались мальчик и собака, и когда начинает открывать его, мальчик каким-то образом останавливает его. Мысленно он говорил собаке, что обязательно спасется. Все это случилось где-то в глубинах сознания, куда вы и я в наших удобных креслах никогда не попадем, потому что мы живем так, что в наших воспоминаниях нет места ужасам детства, которые ежедневно испытывал маленький Дэниэл.

В подвале своей памяти он всегда находит воспоминания о двух бутылях, которые стояли внизу, на полке с пыльными химикалиями. Он помнит эти две бутылки. Они дымились, когда из них вытаскивали пробку, потому что из этих маленьких бутылок толстого стекла выходила чуть заметная, но опасная кислотная струйка дыма.