Изменить размер шрифта - +
Он был отличным проповедником и состоял чем-то, вроде гофмейстера, при особе графа Солтыка, которого в былое время воспитывал. Ходили слухи, что он даже и теперь позволяет себе давать наставления этому своенравному богатому господину. Патер был видным мужчиной, напоминавшим скорее дипломата, чем теолога. Правильные черты лица, умные, как бы заглядывающие в глубину души глаза, изящные манеры, элегантные обороты речи, — одним словом, все изобличало в нем человека, привыкшего ходить по гладкому паркету дворца, а не по каменному полу церкви. Ловкий иезуит привык давать советы в роскошном будуаре, а не в изъеденной червями исповедальне.

— Я полагал, что вы еще в деревне, — сказал Огинский, идя навстречу своему гостю.

— Мы вернулись вчера, — ответил патер. — Граф заскучал.

— А знаете ли вы, что моя Анюта уже окончила курс в пансионе?

— Неужели? Следовательно, она уже не ребенок, а взрослая барышня. Где же она? Как бы мне хотелось ее увидеть!

— Она гуляет в саду со своими подругами. Хотите, я позову ее?

— Нет, не надо, я сам пойду к ней.

Патер Глинский надел шляпу с широкими полями и отправился в сад, где застал девушек за игрою в волан. Анюта подбежала к нему и обняла за шею.

— Как вам не стыдно, ведь вы уже не ребенок! — шутя, заметил ей иезуит, с видом знатока любуясь расцветающей красотою.

— Что ж за беда? Я вас люблю по-прежнему! Поиграйте с нами в жмурки!

— Помилуйте! Это неприлично моему сану!

— Вот увидите, как это будет весело.

Шалуньи подхватили патера под руки, отняли у него шляпу и трость, завязали ему глаза носовым платком и с громким смехом начали скакать вокруг него. Напрасно злополучный иезуит старался поймать одну из них; кончилось тем, что он, выбившись из сил, обхватил руками Анютиного пони. Проказницы были в восторге. Они посадили патера верхом на лошадку и торжественным маршем двинулись по аллеям.

 

VIII. Красный кабачок

 

Утром, когда Елена осторожно вошла в спальню к Эмме, та уже проснулась. Ее роскошные волосы раскинулись по подушке, окружив прелестное личико золотистым ореолом.

— Мне хочется еще полежать… я устала, — проговорила красавица, щуря глазки.

— Понежьтесь, милая барышня, приберегите свои силы для нынешнего вечера, — ответила старуха и таинственно прибавила. — К нам опять приходила еврейка. Она просит вас пожаловать в Красный кабачок.

— Сегодня вечером?

— Да, часов в десять.

— Хорошо.

Утром заезжал Казимир Ядевский, но его не приняли. После обеда Эмма вышла со двора вместе с Еленой, внимательно осмотрела вход в таинственный кабачок и попросила свою мнимую тетушку указать ей, где дом купца Сергича.

— Отдайте ему эту записку, — сказала девушка своей спутнице, когда они подошли к дому, — я подожду вас здесь, на тротуаре.

Поздно вечером Эмма, закутанная с головы до ног, отправилась без провожатой в дом Сергича. Купец принял ее в маленькой комнатке с закрытыми ставнями: почтительно поцеловал руку, усадил на диван и, стоя, стал ожидать приказаний.

— Знаете ли вы, зачем я сюда пришла? — спросила Эмма.

— Я знаю все, сударыня, и готов служить вам по мере сил и возможности.

— Мне придется довольно часто бывать у вас, не вызовет ли это подозрений?

— Ни в коем случае. Я попечитель братства Сердца Господня, и меня нередко посещают знатные дамы.

— Посланные мною вещи здесь?

— Точно так.

— Позвольте мне переодеться.

Не прошло и четверти часа, как из дома купца Сергича вышел стройный красивый юноша в венгерке из темно-синего сукна, высоких сапогах и меховой шапочке.

Быстрый переход