Захар снова тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что мои вопросы — очередное проявление той самой «заумности» и «странностей».

— Вы, батюшка, уж больно поучать любите, а люди этого не терпят, — философски изрек он, качая головой. — А в гусары-то как рвались! Мечтали, значит, о славе военной, о доблести ратной. А вышло… — он снова замялся, видимо, подбирая слова, чтобы не слишком сильно обидеть «барина», затем, понизил голос еще больше, продолжил, — … вышло, что и тут ваш характер… не ко двору пришелся. Даже среди однополчан, почитай, друзей не нажили. Все больше поучаете всех…

Дважды зашибись! Значит, я не просто зануда, а еще и конфликтный зануда. Судя по всему, этот Петр Алексеевич был тем еще кадром, раз его даже в армии невзлюбили.

— Эм… Слушайте… шай… Слушай, Захар… А как я на конюшне-то оказался? — спросил я у деда, слегка подавшись вперед, чтоб наш разговор хотя бы не вся округа слышала.

Однако, мой вопрос остался без ответа. Именно в этот момент в кучке свидетелей, образовавшейся вокруг нас с Захаром, возникло какое-то движение.

Дед оглянулся, нахмурился, а потом что-то недовольно проворчал себе под нос про «неотесанную молодежь».

Я сначала не понял, что послужило причиной столь резкой смены предмета разговора. Мое непонимание длилось пару минут. Затем из-за гусарских спин, спотыкаясь на ходу от чрезмерного рвения, протиснулся паренек лет семнадцати, не больше. Худощавый, вихрастый, с огромными испуганными, но абсолютно преданными глазами.

Он тащил в руках одежду — белую рубаху, сапоги и штаны как на окружающих меня гусарах.

— Вот, батюшка наш, Петр Алексеевич, — Радостно сообщил паренек, — Одежу вашу принес.

— Прошка! Ты пошто вперед батьки в пекло лезешь, а? — Взбеленился вдруг Захар.

Руку могу дать на отсечение, в его голосе звучали нотки ревнивого раздражения.

— Так пока вы, Захар Семеныч, время зазря тратили, я вот барину одёжу принес. Должен кто-то о нем позаботиться или что? — Заявил Прошка, глядя на меня с таким щенячьим обожанием и благоговением, будто я был не просто «Петр Алексеевич», а как минимум сошедший с иконы святой.

Вот Прошка, кстати, мне сразу понравился. Хотя бы тем, что не выл, за разные конечности меня не хватал. И вообще, по-моему, искренне обожал своего барина. Своего — потому что, судя по реакции Захара и потому, как парнишка старался мне угодить, он тоже мой слуга.

Видимо, граф Бестужев-Рюмин о сыночке не лучшего мнения, раз в сопровождение ему отрядил аж двоих слуг.

— Спасибо, Прошка, — постарался я изобразить благосклонную улыбку, достойную, как мне казалось, графа Бестужева-Рюмина.

В принципе… Если посмотреть на происходящее с другой стороны… А и черт с ним! Да, теперь я графский сын! Так круто же! Сколько передо мной откроется возможностей, аж кровь бурлить начинает. А то, что Петра Алексеевич считают душнилой, так это ничего. Это мы исправим. Я им тут такое устрою, они еще бегать за мной толпой будут, мечтая добиться дружеского расположения.

— Погоди, Прошка! — Захар тихонечко сдвинулся в бок, оттесняя парнишку плечом в сторону. — Барин изволили вопросы важные задавать. Желают знать, как в конюшне оказались.

— Ох, да что те вопросы⁈

Прошка, чтоб не сдавать позиции, расставил ноги пошире, уперевшись пятками в землю. Он явно не собирался уступать старику. А потому со стороны смотрелось так, будто Захар пытается сдвинуть столб.

— Так ведь вы сами, батюшка Петр Алексеевич, — продолжил Прошка, игнорируя Захара, который, покраснев от натуги, плечом давил на парня, — Вчерась вечером перед сном громогласно и объявили, что намерены… э-э-э… тяготы службы в полной мере на себе испытать.