Её фиалковые глаза блеснули искренним весельем. Она рассмеялась — звонко, заразительно, заставив оглянуться соседей.

— Что ж, поручик, — ответила Катажина, грациозно протягивая мне руку. — Я приму ваше приглашение.

Змееглазый замер, будто вкопанный, в двух шагах от нас. Его лицо исказила бессильная ярость. Это было публичное, унизительное поражение. Я буквально увел у него даму из под носа.

Ржевский, стоявший рядом, еле заметно нахмурился — на его лице мелькнула тень досады, быстро скрытая привычной ухмылкой. Похоже, моего товарища расстроил тот факт, что не ему выпала честь танцевать с красавицей.

И началось… Мазурка превратилась для меня в экзамен на выживание под перекрестным огнем взглядов.

Я путал шаги самым фантастическим образом. Начало танца напоминало попытку слона встать на ходули. Я наступил Катажине на край платья — она лишь грациозно поправила складки. Я двинулся не в ту сторону, едва не столкнувшись с другой парой — выкрутился резким пируэтом, который сам не ожидал от себя, вызвав ее восхищенный вздох.

Спасало только одно: я не пытался скрыть свою неловкость. Я превратил танец в комедийное представление. Беспрерывно болтал, шутил, описывая свои мучения так красочно, что Катажина смеялась до слез, забыв о этикете.

— Поручик, вы… вы совершенно невыносимы! — сквозь смех выдохнула она, когда я, пытаясь исполнить сложное па, чуть не потащил ее за собой в непредусмотренном хореографией направлении. — Но, клянусь, скучнее было бы с самыми искусными кавалерами!

— Это потому, сударыня, — парировал я, ловя дыхание и балансируя на грани падения, — что они танцевали. А я… Горю! И стараюсь, чтобы вам было весело наблюдать за этим процессом.

Когда музыка, наконец, стихла, и я, поклонившись, проводил Катажину обратно к отцу, меня настигла расплата за победу. Змееглазый подкараулил меня у выхода на балкон, где царила полутьма и прохлада ночи. Его лицо было белым, словно меловая стена, от бешенства.

— Ты не только убийца, Бестужев, — прошипел он, подойдя так близко, что я почувствовал запах дорогого вина и ненависти. — Ты еще и шут гороховый! Ты унизил меня дважды за вечер. Это не сойдет с рук.

В его глазах горело нечто безумное. Он был пьян не только вином, но и злобой. Стало понятно — это не пустые слова. Но прежде чем я успел открыть рот, чтобы принять вызов (отказаться — значило опозорить себя и полк), за спиной шляхтича бесшумно, как тень, выросла фигура седовласого поляка– того самого, из приемной министра.

— Не здесь, Казимир. И не так, — произнес он тихо, но с такой железной властностью, что молодой шляхтич вздрогнул. Глаза Седого, лишенные всякого тепла, впились в меня.

Я не успел ничего умного вставить в ответ, а поляки уже развернулись и растворились в темноте балкона, оставив меня наедине с леденящим ночным воздухом и неоформленной угрозой. «Нечто более интересное…» Это звучало как приговор, отложенный для более изощренного исполнения.

— Чёрт бы их всех побрал с их панскими выкрутасами! — раздался за спиной знакомый голос. Ржевский подошел, хмуро глядя вслед удаляющимся полякам. — У этих панов на лицах написано, что они с удовольствием станцевали бы мазурку на наших могилах. Ты как, Бестужев? Цел? Не вызвал?

Я повернулся, заставляя себя расслабиться, и усмехнулся. Внутри все сжималось от дурного предчувствия, но паника была роскошью, которую сейчас позволить себе не могу.

— Я? — фыркнул, делая вид, что поправляю манжеты. — Цел и невредим, поручик. Просто размышляю, что шампанское в зале, наверное, уже теплее парного молока.