Грубая кладка из натурального камня, тяжелая резная мебель, гобелены на стенах и бронзовые светильники создавали атмосферу готического Средневековья, времени частых междоусобиц и взаимного недоверия, что полностью соответствовало ожидаемому характеру беседы. Не деловой, не дружеской, но тяжелой.
Потому что времени оставалось все меньше и меньше.
Хотя началась встреча, как это принято у хорошо воспитанных людей, мирно. Съехались верхолазы, можно сказать, вовремя – всего с пятнадцатиминутным, как это принято у хорошо воспитанных людей, опозданием. Доусон из Долины, Хаммер из Хьюстона, Вашингтон из Бостона, Бернстайн из Сиэтла, Ван Перси из Кейптауна, Койман из Эдинбурга и Пилле из Марселя. Финансисты и промышленники, за каждым из которых стоит мощная корпорация, а также весомая группа соотечественников-единомышленников. В «Эдельвейсе» собрался своеобразный сенат Анклавов, и большая часть этого неофициального органа весьма прохладно относилась к Кауфману.
Впрочем, на первых порах разговор вертелся далеко от Станции и директора московского филиала.
Отдав должное аперитивам и закускам и дождавшись, когда вышколенные официанты покинут зал, верхолазы подняли тему, что беспокоила их больше всего.
– Ник, – с обманчивой мягкостью обратился к Моратти Вашингтон. – Хотелось бы знать, когда СБА уроет Сорок Два. Очень хотелось бы.
Представитель Бостона славился прекрасными манерами, считался образцом джентльмена, и грубым определением «уроет» он продемонстрировал президенту Службы всю глубину своего раздражения.
– Проблема оказалась куда серьезнее…
– Куда серьезнее?!!
Ван Перси не воскликнул – он рявкнул. Причем так, что сидящие рядом Койман и Бернстайн вздрогнули.
– Ник, что за херню ты несешь? Сорок Два давно перестал быть проблемой – это дерьмо, в котором мы захлебываемся!
– Тритоны плодятся, как кролики!
– Мы вынуждены отключать выходы в сеть!
– Но эти твари продолжают лезть из всех щелей!
Верхолазы заговорили одновременно. Торопливо перебивая друг друга, они выплескивали наболевшее, орали и брызгали слюной, вращали глазами и потрясали кулаками. Воспитание и хорошие манеры полетели к черту – экономические волки, гении коммерческих интриг и принцы сверхприбылей бесились при мысли, что какой-то цифровой гуру способен потрясти основы их мироздания, и требовали крови. Вал ярости обрушился на президента СБА, но он был готов к такому развитию событий: слушал, впитывал, не отводил взгляд, всем своим видом показывая, что всё понимает и всё признает.
– Тритоны практически обрушили электронные расчеты…
– Люди перестали доверять банкам и вернулись к наличным. Тебе сказать, к чему это привело?
– Всплеск обычной преступности.
– В Марселе стреляют даже днем.
– В Сиэтле тоже…
– У нас дело дошло до массовых беспорядков, – вставил Ван Перси.
– Не только у вас!
– Анклавы штормит.
И штормит изрядно, если уж самые высокие верхолазы озаботились ситуацией на улицах. В Анклавах частенько стреляли днем, но только в соответствующих районах. Теперь же ребята с пушками добрались до корпоративных территорий.
«Качается, но не тонет», – вспомнил Моратти древний девиз Парижа. Еще того Парижа, который без «Эль-». Качался… И удержался, стал Эль-Парижем, но не утонул. Повезет ли Анклавам?
– У тебя есть план?
Громкий голос Хаммера заставил верхолазов умолкнуть и уставиться на Ника.
– Только ужесточение мер, – развел руками президент СБА.
– Ты издеваешься?
«Нет, вашу мать, я говорю как есть!»
– Мы разработали и проводим в жизнь комплекс мер, направленный на ограничение производства и распространения «синдина». |