Если и существовало на свете живое существо, познавшее все муки ада, то это, вне всяких сомнений, был Христофор Колумб в тот злополучный день на пляже острова Ямайки.

8  

Стали появляться трупы туземцев, мужчин и женщин, свисающие с деревьев на площадях и вдоль дорог, и никто не мог сказать, кто из них повесился, желая пожертвовать своей жизнью ради спасения Анакаоны, а кто просто покончил с собой, не желая смириться с участью раба, уготованной им испанцами.

Уже давно стало обычным делом, несмотря на то, что ни один закон не давал испанцам такого права, посылать туземцев на рудники по меньшей мере на восемь месяцев в году, а поскольку индейцы не сомневались, что в конце концов все равно умрут от истощения и побоев, то многие рассудили — лучше уж покончить с жизнью сразу, легко и безболезненно.

Мужчины месяцами не видели дома, женщинам приходилось отбиваться от домогательств колонистов, которые считали их чем-то вроде неодушевленных предметов, созданных для личного пользования. В итоге индейцы стали бежать с острова целыми семьями; вскоре это печальное явление достигло таких масштабов, что самому Овандо пришлось принимать решение по этому поводу, когда он обнаружил, что может в скором времени оказаться губернатором необитаемого острова.

Ему бы следовало обуздать колонистов, слишком притесняющих туземцев, но он ограничился тем, что позволил ввозить на остров новых рабов, после чего организовал несколько карательных рейдов на соседние острова для захвата предполагаемых «врагов короны».

Захваченных в этих рейдах туземцев можно было уже считать настоящими рабами по закону.

По этому поводу брат Бернардино де Сигуэнса тоже вещал с амвона, но если его призывы спасти адмирала нашли отклик в сердцах многих сограждан, то воззвания в защиту прав дикарей не встретили подобного энтузиазма; напротив, многие колонисты даже отказались посещать его неистовые проповеди.

Его самоотверженная битва за человечность сделала его непопулярным, а те, кто с пылом выступал за введение рабства, считали его предателем, купленным на золото индейцев.

В таверне «Четыре ветра», ставшим наряду с борделем Леонор Бандерас местом сборищ всех бездельников острова, теперь каждый вечер бузили горячие головы, требуя высылки с острова отважного францисканца. Между тем, губернатору предстояло решить еще более серьезную проблему: как можно скорее покончить с принцессой Анакаоной.

— Каждый день, пока она жива, гибнет с полдюжины индейцев-пеонов, — говорил он себе. — Это слишком высокая цена за жизнь так называемой королевы.

Овандо сделал последнюю попытку убедить Золотой Цветок, чтобы она приказала своим соотечественникам прекратить самоубийства и добровольно служить новым хозяевам, но вновь столкнулся с непреклонностью этой женщины, упорно не желавшей сгибаться, сколько бы на нее ни давили.

Писарро, не упускавший ни единого слова из разговоров посетителей таверны, однажды ночью вернулся домой и, растолкав спящего Сьенфуэгоса, без долгих предисловий выпалил ему в лицо:

— Уходи отсюда, уходи как можно скорее!

— Почему? — спросил огорошенный канарец.

— Тебя ищут. Тебя и всех тех, кого можно обвинить в измене, чтобы повесить заодно с принцессой, — объяснил Писарро. — Видимо, Овандо считает, что так ее казнь будет выглядеть более справедливой. Повесить двоих-троих испанцев и одну индианку — и все проблемы решены!

— Вот сукин сын! А при чем тут я?

— Они составили список всех, кто, по их мнению, заслуживает виселицы, и капитан Педраса вспомнил про тебя. Он до сих пор не может тебе простить того проигрыша, когда ты убил мула ударом кулака. Ты в самом деле это проделал? — удивленно посмотрел на него Писарро.

— Ну, в общем-то да.