— Я уважаю вас! — поспешно ответил Писарро, искренне стараясь ее успокоить. — Я очень вас уважаю, просто ваши слова меня ошеломили. Я — и вдруг генерал и почти король? Господь с Вами, сеньора!

Гадалка оглядела его с ног до головы, пристально изучив неуклюжую костлявую фигуру, некрасивое, с грубыми чертами лицо и вульгарность жестов. Под конец она пожала плечами и с неохотой пробормотала:

— Пути Господни неисповедимы. Я читала тысячи ладоней великих людей, но их величие ничего не значило для меня.

Она хотела еще что-то добавить, но в эту минуту в дверях возник силуэт Васко Нуньеса де Бальбоа, который выглядел как никогда грязным, потрепанным и вонючим. К тому же ему стоило невероятных усилий удерживать себя в вертикальном положении. Не сказать, что он был мертвецки пьян, но явно провел напряженную ночь, которая для него до сих пор еще не закончилась.

— Добрый день, — еле выговорил он, заикаясь на каждом слове. — Не найдется ли здесь добрая душа, которая подаст кусочек хлеба голодному?

Никто не ответил, а когда его глаза привыкли к полумраку, он смог различить в углу таверны силуэты державшихся за руки Писарро и гадалки. Бальбоа удивленно повернулся к Алонсо де Охеде.

— Что я вижу! — воскликнул он. — Неужели наш добрый друг Писарро нашел себе невесту?

— Это Гертрудис Аведаньо, — произнес Охеда таким тоном, словно это имя уже само по себе все объясняло. — Хиромантка.

— Гертрудис Авенданьо! — воскликнул Бальбоа, покачнувшись и едва успев опереться о стол, чтобы не упасть. Он уставился на нее, как на морское чудовище. — Святые небеса! И каким же ветром вас занесло на этот занюханный остров? Здесь же нет ни принцев, ни маркизов.

— Зато есть будущие короли, — заметил Писарро, досадливо фыркнув. — Сколько раз я вам повторял, чтобы вы не являлись сюда пьяным!

— Я не пьян! Просто устал. Вот уже три дня, как у меня во рту маковой росинки не было, а эта скотина Диего Эскобар еще и напоил меня ромом. Боже, как же мне плохо! — прорычал он, падая в кресло, как тяжелый мешок. — Я болен, болен от этой нищеты и прочей мерзости, я устал от жизни.

— То-то вы такой грязный, что даже свиньи моего отца шарахнулись бы от вас, — Писарро полез под стойку и достал кусок зловонного мыла Диего де Сальседо. — Ступайте к речке да вымойтесь хорошенько, и если после этого я найду ваш вид достаточно сносным, то дам вам какую-нибудь одежду и что-нибудь поесть. Но учтите, это в последний раз!

Тот на мгновение задумался и тяжело вздохнул.

— Ну что ж, согласен, — сказал он. — Хотя и против моей воли! — с этими словами он уже было поднялся, но вдруг передумал, посмотрел на женщину и вдруг сунул ее руку прямо под нос. — Скажите мне хоть что-нибудь! — взмолился он. — Дайте хоть какую-нибудь надежду на будущее! Потому что если всей моей жизни так и суждено пройти в этой помойке — уж лучше сразу броситься в море, и пусть меня сожрут акулы. Так что вы видите?

— Грязь.

— Я вижу, вы и впрямь знаете свое дело, — рассмеялся Бальбоа и вытер ладони о рваную рубаху, сплошь покрытую пятнами. — А теперь?

Гертрудис Авенданьо бросила рассеянный взгляд на его грязные руки и внезапно напряженно застыла. Она громко всхлипнула, словно внезапно ощутив, как рушится привычный и казалось бы незыблемый мир.