– А как же, – ответил он хрипловатым, сдавленным голосом. – Мэриленд. Только вот последние три цифры не успел рассмотреть. А первые – девять-семь-два. Запомните.

Том всегда запоминал такие вещи, а я никогда.

Теперь самые маленькие, о которых больше всего приходилось заботиться, уехали. Не будет плача по ночам и по утрам, не будет мокрой постели и одеял, меньше будет стирки, просторнее будет в кровати.

Как же сразу опустел наш маленький домик, какими скучными стали часы, минуты и секунды после отъезда Нашей Джейн и Кейта. По большому счету, им будет, наверное, лучше, тем более что эти люди показались такими богатыми, но что станет с нами?

Неужели любовь ничего не стоит? Неужели деньги крепче родства?

– Дедушка, – произнесла я хрипловатым голосом, – теперь в кровати есть место и для тебя.

– Это неправильно и нездорово – спать вместе старым и малым, – прошепелявил дедушка. Но ему хотелось сказать еще. Его шишковатые пальцы дрожали, как от застарелой лихорадки, а выцветшие глаза смотрели с мольбой, ожидая найти во мне понимание. – Люк хороший парень, девочка, хороший. Он ради добра все делает… Хотя ты этого и не понимаешь. Он хочет помочь, вот в чем дело… Ты не думай плохо о своем папе, он делает все, что в его силах.

– Дедушка, ты говоришь о нем хорошие вещи только потому, что он твой сын, потому что это все, что у тебя осталось, и тебе не важно, хороший он или плохой. Но с этого дня и впредь он мне больше не отец! Отныне я больше не буду звать его папой. Он для меня Люк Кастил – противный, страшный, злой, лживый. И когда-нибудь он заплатит за все страдания, которые доставил нам! Я ненавижу его, дедушка, он мне отвратителен! Настолько ненавижу, что меня тошнит от него!

Лицо дедушки, пересеченное тысячами морщин и морщинок, увядшее, бледное и болезненное (хотя на самом деле он не был так стар), сделалось мертвенно-бледным.

– В священном писании сказано: чти мать свою и отца своего. Помни об этом, Хевен, детка.

– Почему же там не сказано: чти детей своих? Почему, дедушка?

Разразилась снежная буря. Снег замел нашу хижину до самого верха окон, засыпал террасу. Том вышел и раскидал снег от окон, но ледяной нарост не позволял видеть улицу. Хорошо еще, что отец привез еды, идо его следующего приезда у нас было на чем продержаться.

Без Нашей Джейн и Кейта в доме воцарилась тоска. Я забыла обо всех проблемах, которые доставляла мне сестричка, забыла ее жалобный плач, ее капризный желудок, который трудно было ублажить. Я помнила только ее нежное тельце, ее милый затылок с кудряшками, становившимися во сне влажными. Свернувшись в кровати, Наша Джейн и Кейт были похожи на двух спящих ангелочков. Я помнила, как Кейту нравилось, когда его укачивали, как он любил послушать какую-нибудь сказку или историю на сон грядущий, и я ему тысячу раз их рассказывала. Помнила, как он целовал меня на ночь, помнила его крепкие ножки, помнила, как он своим тонким голоском произносил молитвы, стоя на коленях рядом с Нашей Джейн, босоногий, с подогнутыми розовыми пальчиками. У них никогда не было подходящей ночной одежды. Я всхлипнула и почувствовала себя плохо; во мне закипала злость от воспоминаний, и она отливала во мне пули, которые рано или поздно поразят того человека, который принес мне столько страданий.

Бедный дедушка совсем перестал разговаривать. Он сделался молчаливым, как при бабушке. Не вырезал, не пиликал на скрипке, только смотрел в бесконечность и раскачивался – туда-сюда, туда-сюда. Изредка он произносил молитву, на которую никогда не получал ответа.

Все мы молились и не получали ответа. Я видела сон, будто Наша Джейн и Кейт просыпаются и оказываются в том самом счастливом рождественском утре.