— Спасибо. — Галина чиркает зажигалкой.

Некоторое время все молчат. Из кухни доносится жужжание кофемолки. Круглов с отсутствующим видом сидит в углу веранды, глядя в темный сад.

— У вас такой красивый город, — нарушает молчание Галина. — Только утомительно… все вверх, вверх…

— Да, — кивает Черемисин, улыбаясь. — К Карабуруну надо привыкнуть.

— Миша, — говорит Круглов, — нельзя ли где-нибудь по соседству снять для Галины комнату?

— Комнату? — У Черемисина очень озадаченный вид. — Сейчас уже поздновато…

Неловкая пауза.

— Не знаю, Юра, зачем тебе этот театр, — резковато говорит Круглову Галина и с силой расплющивает в блюдце недокуренную сигарету. — У тебя в комнате достаточно места.

— Да, да, — подхватывает Черемисин, — можно поставить еще койку… у нас есть еще одна. Да, Ася?

Ася только что появилась на веранде, неся поднос с кофейником. Она неловко двинулась, зацепившись фартуком за спинку кресла, — ах! — с грохотом полетел с подноса никелированный кофейник, брызнули осколками чашки.

Галина, испуганно вскрикнув, метнулась в угол, где сидит Круглов.

— Никто не обжегся? — спрашивает Черемисин.

Ночь. За раскрытым окном слабый шорох сада. Иногда — отдаленный вскрик ночной птицы. Желтый прямоугольник лунного света лежит на полу, на коврике возле тахты, освещая две пары туфель — большую и маленькую.

Тихие голоса Круглова и Галины:

— Я бы поняла, если б сбежал мой бывший муж… Куломзин — эмоционально глухой человек. Только чеканка его занимала. Все вечера он стучал, стучал молотком по этой… как ее… по латуни… Я думала, сойду с ума от стука… Да, вот он мог вдруг все бросить, не предупредить, уехать… Но ты, Юра, ты!..

— Галочка, я ничем не лучше твоего Куломзина.

— Не смей на себя наговаривать! Ты самый лучший, самый добрый… Что-то у тебя случилось, понимаю, что-то случилось… Но мне безумно больно, что ты бежал от меня… не сказав ни слова…

— Галочка, милое мое дитя, есть вещи, которые…

— Я к тебе относилась с полным, абсолютным доверием. И считала, что и ты ко мне…

— Так оно и есть. Но бывают в жизни минуты, когда должен остаться один на один со своей судьбой.

— Что это значит? — после паузы спрашивает Галина. — Мне страшно, Юра. Что это ты сказал?

Он молчит.

— Юра, это имеет отношение к тому, что вы с моим отцом сделали когда-то… в шестидесятом году?

— Очень прошу, Галочка, не спрашивай ни о чем.

— Почему, почему? Почему ты должен остаться один? А я? Разве ты не говорил, что я ворвалась в твою жизнь, стала тебе необходимой…

— Да, говорил… Не должен был, конечно, говорить тебе это… но слаб человек…

— Опять начинаешь самоедствовать. Господи! — восклицает она сквозь слезы. — Миллион раз твердила тебе, что наша разница в возрасте не имеет никакого значения. Неужели не убедила? Не словами, нет, слова это только слова — неужели своей любовью не убедила?

— Галочка, послушай…

— Неужели не понимаешь, что со мной нельзя обращаться как с троллейбусным билетом — использовал и выбросил?

— Галя! Прекрати истерику.