— Хорошо… Двадцатого как раз пятница, у меня нет уроков, так что можно в любое время… Буду благодарен, Маша.

— Да перестань. Люба была моей самой близкой подругой. Я радовалась, что она нашла свое счастье рядом с тобой.

— Ага… Я поставлю чайник. Хочешь кофе?

— Ничего не надо. Я на минутку заехала.

— У тебя своя машина?

— Мы не в Америке, — слегка улыбается Маша, — чтоб у каждого своя машина. Просто Глеб Алексеевич в отъезде, вот я и езжу.

— Где же он?

— В Швеции… Что-то он кряхтеть начал, то ноги, то сердце… но поехал, потому что… Впрочем, какая тебе разница?

— Ты права. Мне безразлично, в Швеции он или в Бангладеш. — И после паузы: — Что ты смотришь на меня, как на… не знаю, на кого. Как на розового фламинго.

— Совершенно не изменился, — тихо, как бы про себя, говорит Маша. — Даже шуточки прежние.

— А зачем меняться? Хлопотно это — что-то в себе менять… Вот ведь и ты почти не изменилась. На похоронах была в черном, сегодня в фиолетовом, только и всего… Прости, несу чушь…

— Юра, я бы очень хотела тебе помочь.

— Мне ничего не надо.

— Я говорю не о том, чтоб приехать сварить курицу. Что-то для души тебе сделать, вот.

— Для души?

— Ты доволен своей работой?

— Да.

— Люба говорила как-то, ну, телефонный был разговор, говорила, что у тебя в школе неприятности.

— А где, на какой работе нет неприятностей? Конечно, неприятно, когда мешают работать.

— Тебе, я помню, приносила радость научная работа.

— Ты помнишь? Неужели? Какая, однако, память…

— Юрочка, обойдись без иронии.

Круглов потирает небритую щеку.

— Ты права. Когда-то, еще до нашей эры, научная работа приносила мне радость. Ну и что?

— Больше ничего пока. — Она поднимается, одергивает платье. — Так ты говоришь, я почти не изменилась?

— Это объективный факт.

— Уже два года, как мне стукнуло пятьдесят.

— Незаметно, Машенька. Ты хорошо держишься.

— Спасибо. Если хочешь, — медленно говорит Маша, — я буду к тебе приезжать.

Круглов тоже поднимается. Некоторое время они молча смотрят друг на друга.

— Нет, — качает он головой. — Не трать на меня бензин.

— А спустя полмесяца примерно вдруг позвонил Волков-Змиевский. Помнишь, я рассказывал — был у нас в институте молодой толковый аспирант… Ну ты помнишь.

Так вот, позвонил Волков-Змиевский, бодро спросил, как я поживаю. Я ответил: «Хорошо поживаю…» Как будто мы расстались позавчера на автобусной остановке, а не почти четверть века назад. «Хорошо поживаю», — говорю, а сам пытаюсь вспомнить, как же его зовут. Помню, мы называли его «Змий». Но ведь теперь неудобно так к нему обращаться. Он ведь теперь доктор. Мне попадались статьи Змия, там стояло после фамилии «доктор биологических наук». Звучит, верно? Не некий безымянный гражданин… да какой гражданин, теперь это обращение вышло из употребления, обращаются только по половой принадлежности: женщина! мужчина! так вот, не безликий мужчина из толпы, а — доктор… Впрочем, зря я иронизирую. Должно же быть какое-то отличие для ученого, так пусть будет докторская или хотя бы кандидатская степень.

У Волкова-Змиевского оказалось дело ко мне.