— Нет, преступление совершил тот же самый человек. Тот, который пришел, чтобы посмеяться над нами, и нарисовал план в моей палатке, который привел нас туда, где он… поставил свой жуткий спектакль. Он был хорош в этой игре. Это извращенец, который играет с нами и с жертвами, чтобы доказать свою власть. Никаких сомнений на этот счет.

— И все-таки, в чем отличие последнего преступления от предыдущих?

Фревен помассировал затылок.

— Потому что сегодня утром он не убил. Он не совершил умерщвления.

— Если только это не один из нас, — попытался пошутить Монро, не вызвав ни у кого ни намека на улыбку.

— Обычно он нападает и убивает собственными руками, — продолжал Фревен. — И мы логично предположили, что он получает удовольствие от ощущения всевластия, власти над жизнью и над смертью. Но последний случай — это совсем другое. В этот раз его спектакль имел большее значение, чем просто предание смерти человека. Я не могу поверить, что извращенец заворожен побуждением контролировать, ведь предание смерти сопряжено с риском, он уводит кого-то, мучает его, а в результате уходит, не закончив свое творение, не присутствует тогда, когда еще живая жертва в конце концов умирает, что, как я думал, вызывает у него радость. Если только умерщвление не является основным финалом его спектакля.

— Убийство — не основное в его затее? — в недоумении сказал Маттерс.

— Нет, убийство — это часть его плана. Но не источник удовольствия. А любит он контроль, надзор. Но главное — это представление. Он убивает не для себя.

Все застыли на своих стульях, догадываясь, но не зная, что последует за этим.

— Он убивает для нас.

— Это бессмысленно! — возмутилась Энн. — У него не было бы никакой…

Крэг Фревен перебил ее:

— Каждое из преступлений совершено различными способами: обезглавливание, удушение, вылившееся в мучение с помощью насекомого, и наконец… кровопотеря. Как будто преступник проводит тестирование своих методов, проверяет, какой из них лучше, — но он даже не захотел присутствовать при завершающей стадии последнего.

— Он мог спрятаться в лесу, чтобы все видеть, — предположил Монро.

— Я думал об этом. Однако умерщвление не происходило в бункере. Он мог бы подождать в помещении, чтобы наблюдать. Нет, там были только мы. Сегодня днем я разговаривал с капитаном Моррисом. Хотел узнать, кто из его людей выходил из лагеря сегодня утром. Никто. И он это гарантировал. К ним приходил их полковник, производивший осмотр подразделения перед отправкой на задание. У них состоялась перекличка, на которой присутствовали все боеспособные мужчины. Подготовка и визит полковника пришлись как раз на то время, когда мы были в лесу. И все это закончилось незадолго до того, как мы вернулись оттуда с жертвой.

Монро согласился. Сказанное лейтенантом было трудно опровергнуть.

— Но если ему не нравилось предание смерти, почему же он убивал? — продолжал Фревен. — У всех трех преступлений есть нечто общее. Театральность. И желание нападать, пока его не остановили.

— Культ зловещих спектаклей. Своего рода художник? Вы об этом говорите?

— Скорее, это человек, которым движет холодная ненависть к обществу. К людям. Он убивает потому, что жизнь в его глазах ничего не стоит, но он знает, как ее ценят другие. Он знает, что для других убийство — это очень серьезно. Он умен. Он выставляет напоказ страдание, которое сам вызывает — знак его неистовой злобы, — и хочет, чтобы это видели.