Я уставился на Жизель. Хмель как рукой сняло.

— Тебе известно что-то такое, о чем не знаю я?

— Ты должен помнить, что они корсиканцы.

— Даже генерал?

— Именно генерал. Среди корсиканцев он занимает едва ли не самый высокий пост. Он служит во французской армии, потому что верит в де Голля. Считает, что тот поддержит его в отделении Корсики от Франции и провозглашении острова независимым государством.

— Я ни шиша не смыслю во французской политике. А если де Голль не поддержит его?

— Начнется очередная гражданская война. Корсиканцы попытаются любым путем отделиться от Франции. И твоя работа на корсиканцев может закончиться плохо. Если французы не бросят тебя в тюрьму, то корсиканцы могут убить, потому что ты будешь слишком много знать об их делах.

— Господи! — Я не отрывал от нее глаз. — Зачем ты мне все это говоришь? Ты же подвергаешь опасности и свою жизнь.

Жизель рассмеялась.

— Я стриптизерша, а не Мата Хари. И я никак не задействована в их планах.

— Но ты же мне все о них рассказала. Жизель встретилась со мной взглядом.

— Я дура. Совсем как моя сестра. Она влюбилась в немца, а я — в американца.

Я взял Жизель за руку. Девушка прильнула ко мне.

— Я знаю, что ты не любишь меня, — прошептала Жизель. — Но мне все равно. Я тебя люблю, а это главное.

— Я тебя не понимаю, — честно признался я.

— Я француженка. Так что понимать тебе нечего. Пока мы здесь, мы будем любить друг друга. Я поцеловал ее в мягкие дрожащие губы.

— Когда-нибудь ты меня полюбишь? — прошептала Жизель.

— Я уже тебя люблю.

Какая же она была красивая. Но совсем не такая, как на сцене. Там у нее все было больше: налитая грудь, крутые бедра, длиннющие ноги. В спальне она словно уменьшилась в размерах. Превратилась в юную девушку с яркими синими глазами и доверчивым лицом.

Раздевшись, Жизель встала передо мной.

— Француженки не такие крупные, как американки. Ты удивлен?

— Нет. — Я коснулся упругой кожи. — Только на сцене ты выглядела иначе.

— Я и там такая же. Просто в костюмах в соответствующих местах вставлены накладки, поэтому, когда мы раздеваемся, зрители видят то, что представляли себе несколькими минутами раньше.

— Я ничего не знаю о шоу-бизнесе. Но здесь ты еще прекраснее, чем на сцене.

Она прижала мое лицо к своей груди, потом заставила двинуться ниже, по животу, пока я не добрался до ее «киски». Я почувствовал губами ее набухший клитор, и тут она закричала: «Не могу больше сдерживаться! Не могу!»

Жизель крепко держала мою голову между своих ног, окатив мне лицо горячей мочой. И не отпускала, пока ее тело не перестали сотрясать волны оргазма. Потом она посмотрела на меня.

— Ты сердишься?

— Нет, — ответил я. — Но мне нужно полотенце. И я оставляю за собой право окатить тебя золотым душем, какой ты устроила мне.

— Я тебя люблю. — Жизель нежно похлопала меня по мокрой от мочи щеке. — У тебя есть право делать все, что ты захочешь.

— Годится, — кивнул я. — Значит, теперь мы можем потрахаться?

Оставалось только гадать, почему я тогда этого не понимал. К сожалению, не видел того, что бросалось в глаза и Бадди, и Рите. Но в то время я бы им не поверил, даже если бы они попытались просветить меня.

Жизель стала для меня откровением. Она любила. Она не жаждала денег или власти. Она знать ничего не хотела, кроме одного: любви, которую дарила и в которой нуждалась сама.