Ванбрюгге. Коньяку дай, а то от этих дел жажда мучает. (Снимает на мгновенье парик, чтобы обмахнуться, и Дайер замечает его волосы.)

Дайер (в сторону). До странности черны под париком — такое превращенье не обошлось без чистой воды.

Ванбрюгге (глядючи на него в упор). Итак, что Вы говорите?

Дайер (в смятении, решивши, что был услышан). Моя нить прервалась. (В нерешительности.) Меня беспокоят всевозможныя мысли.

Ванбрюгге. От чего? Расскажите мне, что Вас мучает — Вы говорите о господине Гейесе?

Дайер. Образина эдакая! (Обрывает себя.) Нет, я говорю о Вальтере, который болен.

Ванбрюгге. Вы обречены…

Дайер. Обречен? На что? Говорите! Быстрее!

Ванбрюгге. …Вы обречены на вечной страх. Таков Ваш характер от Природы.

Дайер (торопливо). Ладно, довольно об этом. (Неловко, пытаясь нарушить молчание, между ими возникшее.) Я могу излагать свои положения и далее, ведь Мильтон подражал Спенсеру…

Ванбрюгге. Вас несомненно более очаровал Мильтонов Ад, нежели его Рай.

Дайер. …Спенсер же подражал своему учителю Часеру. Весь мир есть одна сплошная притча, темное измышление.

Ванбрюгге. Какова же Ваша притча, сэр?

Дайер (успевши несколько опьянеть). Мои постройки основаны на иероглифах и на мраке, как было у Древних.

Ванбрюгге (прерывает). А, наконец-то Вы говорите о своих церквях!

Дайер. Нет! Впрочем, да, да, говорю. Подобно тому, как в изложеньи преданий нам порою видятся неведомыя фигуры и дороги, ведущия к невидимым дверям, так же и церкви мои суть покров для иных действующих сил. (Распаляется в обсуждении предмета, одновременно распаляючиясь от коньяку.) Я желаю, чтобы здания мои были проникнуты тайною, полны иероглифов, какие сокрывают секреты религии от черни. Сии Оккультные способы действия исследованы были Аббатом Тритемием в его наиученейшем труде, блестящем трактате De Cryptographia… (Внезапно останавливается, обеспокоенный.)

Ванбрюгге. Что же Вы замешались, господин Дайер?

Дайер (потише). Однако искусство сие, подобно искусству росписи по стеклу, нынче не в ходу и в большой мере утеряно. Наши цвета не столь многообразны.

Ванбрюгге. Как же, в протчих делах они вполне многообразны.

Дайер. Неужли?

Ванбрюгге. В лабораториях, как мне рассказывали, с помощью солей синий превращают в красный, а красный в зеленый.

Дайер. Я вижу, что Вы отнюдь не поняли моих рассуждений.

Обоим делается неловко, они оборачиваются поглядеть на общество, однако времени уже за полночь, и в Таверне пусто, не считая мальчишки, убирающего со столов.

Ванбрюгге. Я устал; мне надобно найти носильщика, чтобы до дому добраться.

Выходит вперед, оставляя Николаса Дайера беспокойно дремать над своею кружкой, и обращается к публике с песнью.

Песнь

Покойной ночи, господин Дайер. (Низко кланяется ему и выходит.)

Дайер внезапно просыпается и дико озирается по сторонам. За сим нетвердо подымается и исполняет перед публикой другую песнь.

Песнь

Выходит.

Мальчишка (окликая его в след). Что, эпилога нет?

Нет, и не будет, ибо за сей пиесою следует маскерад. Возвратившись к себе в комнаты, пылаючи негодованием от пустопорожней болтовни Ванбрюгге, я обвязал голову платком, порвал во многих местах шерстяную шапку, то же сделал с плащом и чулками и стал в точности похож на то, что намеревался представлять собою: бродягу, да такого, какого по заслугам презирает весь мир. За сим, в два часа, когда в доме все спали, я выскользнул из своего угла, решившись итти улицами без фонаря. Проходя мимо спальни госпожи Бест, я услыхал, как она воскликнула: Боже, что это за шум? Ей отвечал какой-то мущина (ага, говорю я себе, стало быть, нашла себе свежий кусочек): вероятно, собака или кот.