— Дорогая моя!

Перемена в голосе Стеллы была поразительной, и Джорджина отреагировала на этот теплый тон, как цветок на солнечный луч. Когда мать протянула к ней руки, она бросилась в них с плачем, в который вылилось перенапряжение последних минут.

Стелла нежно гладила ее по голове, прижав к своей груди и заботливо сжимая в объятиях, и Джорджина начала бессвязно, захлебываясь от рыданий, говорить и говорить. Глаза Стеллы мерцали над склоненной головой дочери тем блеском, который хорошо был знаком всем ее конкурентам.

— Ну будет, будет, хорошая моя, — шептала она, — не плачь, ни один мужчина не стоит таких слез. Давай, осуши глаза и расскажи мне все об этом.

Однако даже матери Джорджина не могла высказать всю терзающую сердце боль, никому не могла она передать словами тот простой факт, что она отчаянно любит Лайэна Ардьюлина; что он уверен в ее любви и что эта ее любовь была отвергнута им самым жестоким образом. Стелла терпеливо ожидала, когда она начнет говорить, однако когда Джорджина молчала даже после того, как перестала всхлипывать и слезы высохли на ее щеках, она, наклонившись, прошептала прямо в склоненную голову дочери:

— Ты любишь его, не так ли, моя дорогая?

Когда Джорджина кивнула утвердительно, Стелла продолжила:

— Я сделаю все, чтобы уберечь тебя от этого, дитя мое. Я никогда не думала все эти годы, с тех пор, как я сама пережила точно такое же страдание, что моей дочери однажды потребуется утешение, такое же, как я в свое время обрела от твоей бабушки. Она тоже пережила сердечную боль, обнаружив себялюбие и безразличие в сердце человека, которого она любила. Вместо ожидаемого ответного чувства, она нашла такое скопище своекорыстия, проникнуть в которое она была не в силах. О, я не смею отрицать, что эти ирландцы могут быть неотразимо обаятельными, — ведь разве то, что я вышла замуж за твоего отца, не доказательство тому? — но их очарование сохраняется лишь в течение того времени, пока они не добьются своего, а после того приходит отчаяние и крушение иллюзий, и это на всю жизнь.

Она крепко обхватила Джорджину и искренне убеждала ее:

— Забудь его, дорогая, теперь, пока еще не поздно! Возвращайся в Штаты вместе со мной, там ты будешь в безопасности, там ты не будешь под его влиянием. Работа — это самое чудодейственное противоядие против печали — поверь мне, я-то знаю!

Она подняла указательным пальцем подбородок Джорджины и увидела свое отражение в ее страдающих серых глазах, взволнованных, казалось, сильнее моря, беспрестанно бившегося о берег за окном.

— Обещай мне, что мы уедем, Джорджина, пожалуйста, обещай мне!

Слишком подавленная, чтобы сопротивляться, Джорджина кивнула утвердительно. Ее глаза наполнились слезами затаенной боли, а голос звучал хрипло, будто бы с трудом вырывался из судорожно перехваченного горла.

— Я так рада, мама, что ты приехала. Мне была нужна ты, чтобы вырвать меня отсюда и привести в чувство.

Сердце Стеллы разрывалось от сострадания, когда Джорджина отбросила прядь волос с глаз жестом, показывавшим слишком ясно, что она почти исчерпала свое терпение.

— Какой глупой я была! — задыхаясь, сказала Джорджина. — Даже хотя я и знала, что он нарочно обезоруживает меня, чтобы заставить меня согласиться построить наш завод здесь, это все равно не могло повлиять на мои чувства к нему. Даже хотя я и знала, что Дидра имеет больше прав на него, я все равно позволила себе верить, что он может полюбить меня. Как могла я быть такой бестолковой! — горько жаловалась она. — Даже если бы он ответил на мою любовь, как я могла бы доверять человеку, который намеревался растрачивать свои дни на то, чтобы греться в лучах поблекшей былой славы, вместо того, чтобы воспользоваться своими способностями и вернуть процветание краю, который он, по-видимому, любит? Девиз его семьи: «Мы способны на все!» — ее голос прервался вымученным смехом, — но надо бы добавить одно пояснение — «На все, кроме стараний!».