Девушка в платье в горошек. Нанятый в последний момент телохранитель. Восьмизарядный пистолет. Запись, на которой слышно, по меньшей мере, десять выстрелов. Что здесь важно, а что нет? Для постановки верного диагноза необходимо отказаться от предвзятости. Не подгонять симптомы под условие. Выводить заключение по симптомам. Ваши убеждения несущественны. Как и ваше самолюбие. Это научный вопрос, вопрос фактов.

Так меня учили думать. При постановке диагноза врач создает древо клинических решений. Стрелка от основного симптома разветвляется к другим симптомам, результатам анализов, семейной истории. Повышена ли температура? Страдали ли от подобных симптомов другие члены семьи? Точное следование до конца этих разветвлений должно привести к верному диагнозу и соответствующему лечению. На практике, имея дело с живым человеком, приходится полагаться на опыт. Врач обдумывает диагноз, едва пациент вошел в кабинет, а потом ответы на вопросы и результаты исследований помогают уточнить решение. Такое сокращение поиска врачи называют «иерархическим».

Но скачки в рассуждениях бывают опасны. Вот почему диагностика – рискованная игра. Буквально соблюдая методику, рискуешь ограничить воображение, подсказывающее скрытую болезнь. Излишне положившись на интуицию, рискуешь забыть о важных критериях.

Пациент страдает смертельным заболеванием. Он сознательно и искусно скрывает симптомы. Без верного диагноза ему грозит смерть. Он уже госпитализирован. Состояние ухудшается. Я как специалист должен пересмотреть данные анализов и исследований – рентгенологии, МРТ. Меня ждут тупики, ошибки мышления. Будут появляться новые симптомы, опровергающие предварительный диагноз. Я, его врач, не вправе сдаваться. Чем сложнее диагностика, тем упорнее я обязан работать и тем более творчески подходить к делу.

Так хороший врач становится великим.

Так я узнаю правду о том, что случилось.

У его кровати сидел агент Секретной службы. Когда Дэвид Толан ввел меня в палату, агент встал.

– Десять минут, – сказал он и прошел мимо нас к выходу.

Толан, задержавшись в коридоре, закрыл за мной дверь. Впервые за несколько месяцев я остался наедине с сыном.

Во рту пересохло. Я вспомнил новорожденного Дэнни. Шесть фунтов десять унций, голубые глаза. Я отогнал эту мысль. Дешевые мысли, легкие слезы. Сейчас не время упиваться горем. Надо было спасать.

– Я пытаюсь добыть тебе адвоката, – заговорил я.

На экране щеголеватый синоптик с гримом под загар рассказывал, что готовит эта неделя Цинциннати и окрестностям.

– Когда уйду отсюда, собираюсь повидать твою мать, – сказал я.

Шторы были закрыты, люминесцентные лампы отбрасывали плоские тени. Я бывал в тысячах больничных палат, говорил с тысячами пациентов. А сейчас не знал, куда девать руки.

Он шевельнулся на кровати, брякнул наручниками о раму.

– Единственный канал, по которому этого не показывают без конца, – объяснил он.

Я кивнул. «Этого». Не показывают этого. Как будто преступление, в котором его обвиняют, – мелкое неудобство, испортившее просмотр любимой передачи.

– Публичное событие, – кивнул я. – Сотни студентов с камерами, репортеров, операторов местных и крупных каналов. Это месяцами будет в новостях, с фотографиями…

Метеоролог на экране сказал: «Сильные ветра в равнинных штатах, возможны воронкообразные облака».

– Ты не мог бы раздобыть мне второе одеяло? – попросил он.

Я ловил его взгляд, пытался установить между нами связь, но он приклеился глазами к экрану, словно прогноз погоды определял его судьбу.

Я нашел в шкафчике тонкое полотняное покрывало, укрыл его. Я не знал, что сказать.