Говорят, родовой перстень эльфа непросто уничтожить. Только слово разрушения способно раздробить не просто камень, а кольцо в целом — вместилище духа перворожденного. Да и то если было произнесено эльфом не меньшей силы и только при том условии, что убийца страстно желает гибели своего собрата. Это закон, преступить который не под силу никому из живущих.

И сейчас Таррэн неистово желал этого — настолько, что был готов на убийство собственного прародителя. Он ненавидел его сейчас, хотел видеть его смерть собственными глазами, имел достаточно сил. И, повинуясь воле хозяина, древняя магия сорвавшихся с его губ слов с легкостью вошла в изувеченный Гончей перстень.

Лабиринт задрожал так, словно его трясла великанская рука. Он застонал, почти заплакал, когда в его недрах закрутился гигантский вихрь внезапно высвободившейся силы. Мгновенно почувствовал, как исчезают навязанные много веков назад узы и как страшно кричит прежний хозяин, корчась и умирая миллионы раз каждую бесконечно долгую секунду.

Лабиринт прекрасно видел, как бывший повелитель мучительно умирает, заживо растворяясь среди холодной пустоты между мирами — того, который он уже успел покинуть, и того, откуда его так бесцеремонно вышвырнули собственные потомки. Знал, какой ценой ему досталось это странное существование. Помнил, сколько крови было пролито у подножия портала. Чувствовал боль каждого погибшего здесь эльфа и уже много тысячелетий скорбел по загубленным душам.

Это была не его вина, нет. Он был вынужден подчиняться, ведь только хозяин удерживал его разум бодрствующим — волей своей, желанием и жестокой уздой наложенных уз. Он не мог противиться. И так было очень долго. Ровно до тех пор, пока не явился тот единственный, кто прошел испытание до конца.

Лабиринт внимательно взглянул на замерших друг напротив друга эльфов, на разделившую их женщину, в которой смешалась кровь сразу двух рас, на древний портал, что еще держался только его силой, и неожиданно вздохнул, принимая решение.

— Я с тобой, хозяин.

Портал жалобно звякнул и поблек, едва связывающие его с Лиарой нити порвались. Вмороженный в лед владыка беззвучно закричал, сообразив, кто оборвал эту последнюю ниточку. С ненавистью взглянул в спокойное лицо собственного отпрыска, бешено выдохнул в сторону обнявшей его женщины с чертами настоящей эльфийки. С еще большей яростью покосился на обреченно загоревшийся потолок и, исходя беззвучным воем, бесследно растворился в бездонной черноте потускневшего зеркала.

В ту же секунду его поверхность покрылась миллионами трещин, само зеркало пошатнулось, словно лишилось опоры, и вдруг осыпалось изумрудной крошкой, усыпав весь пол тончайшим слоем невесомого порошка, от которого мгновенно зачесался нос и появилось нестерпимое желание чихнуть. Спустя мгновение камни под ногами Таррэна и Белки перестали ходить ходуном, потолок вернулся на прежнее место, кровавые надписи на стенах медленно угасли, словно показали все, что было нужно. Гигантский Лабиринт пугливо примолк, ожидая окончания этого долгого дня, а двое пошатывающихся, вцепившихся друг в друга пришельцев неверяще смотрели на исчезнувший портал, за которым оказалась лишь пыльная ниша.

— Круто! — внезапно выдохнула Белка. — Кажись, он помер? Больше никаких владык, сумасшедших богов, орденов и всего остального? Мы победили, да?

Темный эльф без сил опустился на пол и, уронив потяжелевшие руки, невидяще уставился в пустоту.