— Илларэ таире сатуро, — прошептал Таррэн древние слова, испокон веков звучавшие между достойными поединщиками, с уважением ощутившими силу друг друга. Он никогда прежде их не произносил, не склонялся даже перед царственным братом и никогда раньше не думал, что признает себя слабее. Но сегодня, сейчас, он просто не смог по-другому.

— Я признаю твою победу, Белка. Ты выиграла. Возьми.

Он склонил черную голову и выжидательно замер, по-прежнему протягивая скрещенные клинки, на которых доверчиво посверкивал родовой перстень Л’аэртэ. Он знал, что делает глупость. Знал, что изменить ничего нельзя, и прекрасно понимал, что открылся сейчас перед ней весь, целиком. Но лгать самому себе больше не мог: он действительно проиграл. Белка сумела его одолеть в этой напряженной борьбе и вынудила признать поражение. Не в первый, но, кажется, в последний раз, потому что больше ему нечего было скрывать.

Он лишь надеялся, что маленькая Гончая, так безошибочно поразившая его в самое сердце, сумеет услышать и понять нечто иное. Что, не будучи готовой к чему-то большему, сможет хотя бы простить и принять его уже не как врага, а как друга. Хотя бы в качестве друга, чтобы потом… быть может, даже через пару веков, которые у нее тоже впереди, хотя она об этом не подозревает, увидеть в нем нечто новое. То, чего он не предлагал никому до нее. То, что сейчас ей было бы трудно принять, но позже, если он будет терпелив и осторожен, если сумеет помочь и первым сделает шаг навстречу… если будет настойчив и нежен… быть может, она поймет, что сейчас вместе с родовыми клинками и перстнем он предлагал ей себя. Свою жизнь, свою силу и свое сердце. Все, что имел и чем дорожил. И был в этом как никогда искренен.

Что она выберет? Что решит? Как рассудит? Странно, но будущего он больше не боялся. И вообще ничего не боялся, даже того, что его древний род безвозвратно угаснет. Он лишь надеялся, что ему позволят остаться рядом, оберегать ее, надеяться и ждать. Терпеливо ждать, как когда-то ждала она, но быть готовым к тому, что его время, несмотря на все усилия, может никогда не настать.

— Ты сумасшедший! — неслышно прошептала Гончая, чуть ли не с ужасом уставившись на коленопреклоненного бессмертного.

«Нет, — кротко возразил он. — Я просто тебя люблю».

— Так скажи это!

— Что? — Таррэн неверяще вскинул голову: Белка смотрела на него с такой досадой, что у него снова екнуло сердце. А она глухо застонала:

— Ну почему у всех эльфы как эльфы, а мне, как назло, попался бракованный? Почему ты не хочешь увидеть? Почему ни Торка не смыслишь в узах? Талларен бы уже давно понял, у него хватило бы догадливости, чтобы сообразить, а ты… именно ты почему-то так и не додумался, что некоторые вещи надо сказать вслух!

— Белка!

— Что?

— О чем ты говоришь?

— О том, что ты дурной нелюдь, склонный к самобичеванию! Который вдобавок слишком много думает, но почти всегда — не о том, о чем надо! А когда нужно говорить, упорно молчит, как на допросе! Сколько еще тебе надо времени, чтобы сказать, что любишь?! Сколько веков, чтобы ты перестал говорить это про себя?!

— Ты что, слышала?! — похолодел от жуткой догадки эльф.

— Конечно! Как я могла не слышать, когда у тебя такие громкие мысли!

— Боги… — Он судорожно сглотнул, понимая только то, что пропал и, кажется, сейчас сгорит со стыда. — И давно?

— С тропы, дурень! Неужели забыл, кто тебя укусил тогда? А? Забыл, как накладываются кровные узы? Господи, кто тебя только учил?!

Тропа!

У темного эльфа невольно вырвался полный ужаса стон.