Это сводило с ума, злило и вынуждало рычать даже тогда, когда видимой причины на то не было. Это заставляло держаться от него на расстоянии, несмотря даже на соблазн использовать смертоносные руны. Но сперва она была слишком взбешена для этого, а потом… не смогла. А если и вынудила его тогда издать полубезумный вопль, то лишь для того, чтобы Танарис поверил. А потом, пока оглушенный эльф приходил себя, перерубила проклятую эльфийскую розу, сорвала с истерзанной груди ненавистные плети, от которых слезы наворачивались на глаза, да, слава богам, их она тогда сумела скрыть, хоть и слышала его боль до самого последнего мига. А еще — отчаянно за него боялась. И все те долгие минуты, что умело отвлекала внимание Танариса, неистово молилась про себя, чтобы наглый ушастый нелюдь… ее верный, но измученный до предела нелюдь… все-таки услышал, выжил и успел поправиться до того, как она истечет кровью. Просто хотела дождаться и хотя бы еще один раз взглянуть на непонятливого остроухого, который неожиданно стал ей так дорог.

Таррэн ошеломленно выдохнул и открыл глаза, но она и сейчас не опустила взгляда. А смотрела все с той же печалью, будто не знала, чего теперь от него ждать. Все было сделано для того, чтобы он понял. Многое сказано, еще больше показано, о чем-то она стыдливо умолчала, потому что была не слишком готова к столь резким переменам. Отчаянно сомневалась, что поступила правильно, но, не устояв перед его откровенностью, все же решилась на настоящее безумие.

Эльф слабо улыбнулся, всем сердцем чувствуя ее опасения, ее желание вскочить и рявкнуть: «Пошел вон!» — чтобы избавиться от непривычных сомнений, которые маленькой Гончей были совсем не свойственны. Он медленно поднялся, вернулся к дверям, отлично зная, что она в этот момент до крови прикусила губу. Так же медленно закрыл, задвинул тяжелый засов и бесшумно вернулся. После чего осторожно опустился на прежнее место, кончиками пальцев приподнял ее бледное лицо и, чувствуя, как меняется мир, неслышно выдохнул:

— Я люблю тебя, малыш. Мне больше никто не нужен. Ведь только тебя я искал все это время. Ты моя пара.

— Я знаю, — слабо улыбнулась Белка, неотрывно смотря в его глаза, где снова бушевал неистовый «Огонь». Но он больше не обжигал, как на заставе, а только согревал и заставлял жмуриться, как сытую кошку возле зажженного камина. — Я давно это знаю, глупый.

— Нет, — возразил он. — Если бы я не нашел тебя сегодня, завтра меня бы здесь уже не было. Мы бы разминулись, и это было бы обидно, потому что я собирался вернуться так быстро, насколько возможно. Прости, что я уехал, но я надеялся обернуться в Аккмал и обратно, пока ты выздоравливаешь. Я подумал: верну ключи сам, чтобы тебе больше не пришлось оставлять Траш в одиночестве…

Гончая улыбнулась еще шире.

— А еще ты подумал, что к тому времени я или раздолбаю твой перстень к такой-то матери, или окончательно остыну и не зашибу тебя с ходу, едва увижу.

Таррэн смущенно кивнул. Он не все понял, о чем она хотела сказать этой лукавой улыбкой. Сейчас хватало того, что она соглашалась быть рядом, прощала его ошибки. Того, что давно уже не сердится и только ждет, когда у него хватит духу коснуться ее губ, чтобы сойти с ума окончательно и бесповоротно. Однако было еще кое-что, о чем он должен был сказать прямо сейчас. Еще одна правда и тяжкий рок, от которого он думал, что никогда не избавится. Последнее проклятие, которое оставил Изиар своим несчастливым потомкам. То, о котором она должна была знать с самого начала.

Он ласково провел пальцами по ее вспыхнувшей щеке.

— В нашем роду не выживают женщины, Белка.