– Кстати, – сказал я, когда мы шли к дому, – вы показали много хижин ваших туземцев, но я не видел ни одного из чёрных.

– Они сейчас все спят вон на том понтоне, – сказал доктор.

– Вот как? К чему же им тогда дома?

– Ещё совсем недавно они в них жили. На понтоне мы поместили их до поры до времени: хотим, чтобы они немного успокоились. Негры чуть не обезумели от ужаса, и нам пришлось отпустить их. Только мы с Уокером и ночуем на острове.

– И что их так испугало?

– Мы возвращаемся всё к тому же разговору. Не думаю, чтобы Уокер возражал, если я расскажу вам, что у нас, собственно, произошло. С какой стати нам делать из этого тайну? Несомненно, это очень неприятная история… – сказал Северол и погрузился в молчание.

Не обмолвился доктор ни словом и за обедом, устроенным в мою честь. Обед, надо сказать, удался на славу: складывалось такое впечатление, будто эти милые люди, едва «Геймкок» показался против мыса Лопес, принялись готовить свой знаменитый суп из груш и варить сладкие бататы. Да, на столе у нас были самые вкусные местные блюда, какие можно пожелать. Прислуживал нам бой из Сьерра-Леоне, великолепный представитель своей расы. Едва я успел подумать, что, по крайней мере, этот малый не поддался общей панике, как он, поставив на стол десерт и вино, поднёс руку к тюрбану.

– Другого дела нет, масса Уокер? – спросил он.

– Нет, Мусса, кажется, всё, – ответил хозяин. – Но сегодня мне нездоровится, и я хотел бы, чтобы ты остался на острове.

На лице африканца я увидел признаки борьбы между страхом и долгом. Кожа его окрасилась в тот бледно-пурпурный оттенок, который у негров соответствует бледности, а в глазах промелькнуло выражение ужаса.

– Нет, нет, масса Уокер, – вскричал он в конце концов, – лучше вы ходить со мной на понтон, масса. Я вас лучше сторожить на понтон, масса.

– Не годится, Мусса. Белые не покидают своего поста.

Я снова увидел на лице негра отчаянную внутреннюю борьбу; и опять страх одержал верх.

– Не надо, масса Уокер. Простить меня… Я не могу сделать так… Вчера да… Или завтра да… А сегодня быть третяя ночь… И я не иметь силы…

Уокер пожал плечами:

– Ну, так уходи. С первым же пароходом ты можешь вернуться в Сьерра-Леоне. Мне не нужен слуга, который бросает меня в ту минуту, когда он больше всего нужен. Полагаю, капитан Мельдрем, всё это для вас загадка… Если только от доктора вы не узнали, что…

– Я показал капитану мастерскую, но ничего не рассказал, – заметил доктор Северол. – Мне кажется, вы нездоровы, Уокер, – прибавил он, вглядываясь в лицо своего товарища. – Без сомнения, у вас приступ лихорадки.

– Да, меня целый день знобило, и теперь какая-то тяжесть давит на плечи. Я принял десять гран хинина, и голова у меня гудит, как наковальня. Но я всё равно переночую с вами в бондарной мастерской, Северол.

– Нет, нет, дружище. Вы должны немедленно лечь. Мельдрем извинит вас. Я останусь в мастерской и приду, чтобы дать вам лекарство перед первым завтраком.

Очевидно, у Уокера начался один из припадков перемежающейся лихорадки, которая стала бичом Западного побережья Африки; его посинелые щёки покраснели, глаза заблестели, и он глухим голосом находящегося в бреду человека вдруг принялся стонать какую-то песню.

– Пойдёмте, старина, мы уложим вас, – сказал доктор.

Мы отвели Уокера в его комнату, раздели и дали ему сильного успокоительного; он забылся глубоким сном.

– Теперь он спокоен на всю ночь, – сказал доктор, когда мы вернулись к столу и снова наполнили стаканы.