Мамору с самого начала полагался на поддержку отца. С раннего возраста на нем стояла печать: будущий хозяин дома Токива. Ему говорили: и особняк в Нэмуригаоке, и дачи в Хаконэ и Каруидзаве, и кондоминиум на Гаваях – все станет твоим. Его сажали в кресло директора «Токива Сёдзи» и говорили: когда-нибудь ты будешь сидеть здесь. Он писал в школьных сочинениях: «Я стану директором «Токива Сёдзи». Когда-то предыдущий глава семьи Токива Кюсаку то же самое говорил Сигэру. В семье Токива, чьи предки восходили к придворной аристократии и у которых не было просчетов в торговле даже в смутную пору реставрации, подобные слова всегда говорили старшему сыну. А второй сын – лишь для подстраховки. Каору был не просто вторым, но еще и приемным сыном и довольствовался этим положением в течение десяти лет. Мамору всегда добросовестно следовал установленному в семье порядку.

С Андзю Сигэру строил свои отношения совершенно иначе. Семья Токива готовила Андзю к любви и браку и при этом предъявляла свои требования: любовь должна быть чиста от ревности, злобы и дурной молвы, а брак должен принести дому Токива гармонию и стабильность. Амико отвечала за воспитание дочери: чтобы ее не увлекла страсть, чтобы она очертя голову не закрутила бурный роман, противоречащий морали и долгу, чтобы она была умеренна в эмоциях. Андзю должна была видеть в матери образец супруги. Даже если любви уже нет, брак в тягость и супруги отвернулись друг от друга, долг женщин Токива – терпеть. До сих пор ни одну из женщин Токива не могли обвинить в неподобающем поведении. Так должно продолжаться и дальше. Это было молчаливым правилом в доме.

Сигэру, играя в либерального отца, который способен все понять, спросил у Андзю:

– О какой любви ты мечтаешь?

Андзю тогда исполнилось двадцать лет, она изучала японскую литературу на филологическом факультете женского университета, то есть дочь пошла по тому же пути, что и ее мать Амико двадцать пять лет назад. Мамины одноклассницы теперь стояли за кафедрой и рассказывали о раскрепощенной психологии женщин в романе «Повесть о Гэндзи». Для Андзю, еще не знавшей мужского тела, любовь существовала только в романах. Ее тело посещали смутные мечты и желания, названия которым она не знала.

Оставшись одна, Андзю часто повторяла слова, сказанные ей монахиней, когда она училась в средней школе: «Полюби самого одинокого человека в мире».

Что это за человек, Андзю не могла себе представить. На вопрос отца Андзю ответила так.

– Мне бы хотелось полюбить такого человека, который однажды, совершенно неожиданно, может подарить своей дочери младшего брата.

Сигэру бросил взгляд на жену; увидев, что у нее дернулась бровь, он подозвал официанта и заказал другого вина.

– Что ты так смутился? Дочь растет, видя спину отца, так что гордись.

Уклоняясь от иронии Амико, Сигэру вдруг перевел разговор на второго, приемного сына:

– Кстати, Каору, а ты чего хочешь? Чем собираешься заниматься в университете?

В ту весну Каору поступил на юрфак университета, в котором учился Мамору С этим своим выбором Каору не связывал никаких планов и надежд. Он остановился на юрфаке потому, что здесь он мог наиболее хладнокровно порвать с самим собой, пишущим стихи и поющим песни. Каору знал, что приемному сыну не простят, если в университете он будет только коротать время, поэтому он так ответил на вопрос отца:

– Мне хочется узнать, какие у меня есть права, насколько свободным я могу стать.

– И для этого ты поступил на юрфак? Я был уверен, что ты пойдешь по пути своего отца.

– Музыкой и стихами законов не изменишь.

– Это точно. А ты хочешь изменить законы?

– Нет, я хотел бы изменить образ жизни.

– Неужели университет – это такое место, которое может изменить образ жизни? Я, наверное, что-то запамятовал.